Книга Медвежий Яр. Часть 2, страница 39 – Алёна Берндт

Архип Фомич сник после кончины жены, ходил по засыпающему на зиму саду, тут и там что-то поправляя, иной раз останавливаясь и задумчиво глядя вдаль. Растерянно оглядывался по сторонам, словно ожидая, что вот сейчас выйдет на крылечко Варвара, уткнёт руки в бока, от чего станет похожей на сахарницу, и прокричит:

— Дед, ты чего там раздетый бродишь?! Ветер какой сегодня! Или простудиться хочешь? Иди в дом, надень ватник!

Но только ветер шумно гулял в ветвях старых яблонь, многие из которых сам Архип Фомич помнил ещё юными деревцами, а теперь ласково поглаживал морщинистой рукою твёрдую кору. И на сорок дней не пережил он свою любимую Варюшку… Ранним утром позвал Лизавету:

— Лизанька, что-то нехорошо мне… Как знал, вчера рубаху чистую надел…, – негромко говорил он Лизе, сжимавшей его холодную сухую руку, – Ты по мне не плачь… не плачь… пора мне. Фёдора позови, проститься и с ним нужно.

— Я сейчас, Федю за врачом пошлю! – Лиза кинулась к двери, – Федя! Фёдор!

— Не надо врача, не ходите никуда. Всё равно не поспеете, да и нет лекарства от старости.

Поговорив с родными, утешив плачущую Лизавету, Архип Фомич светло улыбнулся, умиротворённо вздохнул и сказал:

— Вы идите, а я посплю чуток. До обеда может дотяну, Варя сказала, на обед будут голубцы…

Тихо сидел Фёдор на стуле рядом с Архипом Фомичем, который заменил ему и деда, и отца, который знал все мальчишеские его секреты и заботы. Так и заснул Архип Фомич, ушёл куда-то туда, где готовит ему Варя на обед его любимые голубцы…

— Ну вот, остались мы с тобой одни, – сказала Елизавета сыну, – Пустеет усадьба, как сад осенний…

Наталья горевала вместе с подругой, и думала – такая она, осень жизни, время тихих потерь, хоть и ожидаемых, но от этого не менее горьких. Словно дым, который разносил по округе ветер, когда осенью сжигают сухие ветки и листья, прибирая на зиму сад, от которого щиплет глаза и першит в горле.

— Федь, а ты дай мне фотографию ту, где дедушка и тётя Варя вместе, я его в городе отдам в мастерскую, там сделают реставрацию, и еще пару напечатают, – говорила Феде приехавшая по такому горькому случаю Шура, – Эта немного выгорела, пока у них в комнате на стене висела…

— Хорошо… спасибо, – Фёдор сидел на небольшом табурете у печи, где всегда любил сидеть дед Архип, и ловко орудовал маленьким ножиком.

В его руках из деревянного сучка-закорючки получался маленький медвежонок, и Алёшка, который сидел перед ним на корточках, не сводил с ловких рук Фёдора восторженного и удивлённого взгляда.

— Вот, держи, Алексей! Мишутку тебе сделал, пусть тебе другом будет, – сказал, улыбнувшись Фёдор и подбросил радостного малыша чуть не к самому потолку, – А ты подрос, вон какой стал!

Наталья смотрела на дочь, которая с улыбкой наблюдала за Фёдором и Алёшкой, и боялась радоваться… Жизнь разливалась по Шуркиным щекам, когда она оказывалась рядом с Фёдором, розовый румянец украшал её щеки, а глаза блестели… именно в эти минуты Шура становилась собой, той самой смешливой Шурочкой, с рассыпавшимися по шее каштановыми кудряшками и ямочками на щеках.

Хотя и понимала сама Наталья, что стоит между ними, между Шурой и Фёдором, и прошлое, и настоящее… Нужно было время, только время, пережить это прошлое, чтобы истерзанная память отпустила, дала шанс на новую жизнь.