Книга Агония, страница 62 – Оксана Сергеева

И самой не нравилось, как звучали ее слова, как нетерпимо резок стал тон, котором говорила, но иначе не получалось. Сколько можно говорить о Реймане? От одного его имени начинало потряхивать. Кто бы знал, что их милый вялотекущий роман обернется для нее такими проблемами.

— Какой ты все-таки можешь быть упрямой! Молчишь, молчишь, а потом как вытворишь что-нибудь, только диву даешься! Ты как… — оборвалась Чарушина-старшая, будто поперхнувшись словами.

— Знаю. Я как отец, — засмеялась дочь, чуть смягчившись, хоть в их семье «как отец» было почти ругательством. — В конце концов, мама, я не плачу, не жалуюсь, я счастлива, что все так вышло. Ты и представить не можешь, как я сейчас счастлива. Разве было бы лучше бесконечно названивать и плакаться о своих проблемах?

Мать громко вздохнула и ничего не ответила. То ли раздумывала над ответом, то ли не хотела соглашаться с дочерью.

Регина, воспользовавшись возникшей паузой, решила попрощаться:

— Мамуль, давай потом созвонимся, я же на работе сейчас, — говоря это, понимала, что «потом» она тоже не будет объясняться и обсуждать Владика. Не может быть у них никакого разговора «потом». Как и не плакалась бы она, не названивала, случись у нее действительно проблемы.

— Да-да, — рассеянно донеслось из трубки.

— Я же люблю тебя и не хочу, чтобы ты попусту волновалась.

— Как же я могу не волноваться? Какая мать желает, чтобы ее ребенок испортил себе жизнь?

Регина еле сдержалась, чтобы не добавить, что оставаться с Рейманом — это как раз испортить себе жизнь, но не стала.

— Господи, мама, мне двадцать два года, у меня вся жизнь впереди! — улыбнулась она. Отчасти словам матери, но в большей степени своим мыслям.

Мыслям, от которых внутри стало тепло, и в груди что-то яростно толкнулось, почти срывая ее с места. Она подумала о Вадиме. Перед глазами встало его лицо. Четко каждая черточка. Если бы умела рисовать, нарисовала бы его портрет по памяти. Нет, она бы даже в полный рост его нарисовала безошибочно. Знала его всего. Ничего матери про него не говорила. Показалось, что не время. Не так нужно о Вадиме рассказывать. Он сейчас, будто второй после Влада. А он первый такой и единственный. Любимый.

Она готова провести с ним всю жизнь. Это легко представить, когда чувства и принадлежность мужчине становятся частью натуры. Может, рано? Но такая у них с Шамраем любовь. Шальная. Быстрая. И сумасшедшая, когда не до сомнений. Живешь только чувствами: мучаешься ревностью, дышишь нежностью, горишь страстью. Еще не звучали признания, но верилось, что Вадим любит. Страшновато это — верить чувствам мужчины вот так, на первый взгляд, безосновательно. Но даже негативный опыт с Владиком не смог научить ее осторожности. Шамрай сильнее. Его чувства сильнее. Сильнее ее сомнений, разочарований поступками другого мужчины и страха, что когда-нибудь все может разрушиться.

Вчера впервые за эти несколько недель ночевала дома одна, без него. Вадик допоздна был занят, и Регина сама попросила его не приезжать. Дел домашних накопилось, а он, если приедет, точно ничего не даст сделать. На выходные откладывать тем более нельзя — снова будут вместе, у него. Или не у него, но точно вместе. Ночевала одна, но не спала. Не могла без него заснуть. Допоздна смотрела телевизор, потом ворочалась с боку на бок. В итоге совсем не выспалась и сегодня до обеда страдала головной болью. Катастрофически быстро она привыкла к тому, что он всегда рядом. Если не физически, то в мыслях, чувствах, в звонках, в сообщениях. Отвозил на работу, забирал с работы, приходил к ней на работу. Его уже все знали. И о них всё знали. Больше, чем нужно. Не потому, что они с Вадиком были слишком болтливы или спешили выставить свои чувства напоказ, нет. Просто Шамрай не умел вести себя тихо. Любить тихо он тоже не умел.