Книга Давай останемся никем, страница 146 – Элла Савицкая

Киваю, потому что так и есть. Не хочу быть больше ничьей, только его.

Мы разрываем зрительный контакт, а когда начинаем ехать, натыкаемся на потрясенный взгляд той самой девчонки, что ещё пять минут назад пыталась утащить Скайлера на кофе.

Смеёмся в унисон. Кажется, она сейчас пытается подсчитать сколько нам лет и на какой возраст выглядит Эйдан.

Домой мы едем уже в темноте. У Эйдана в руках мягкий ленивец, которого он достал из бокса с игрушками. С какой попытки уточнять не стану, ведь главное, что в итоге, когда игрушка упала в проём, я верещала не тише брата. Такая счастливая была, словно это мне плюшевое счастье привалило.

— Мы можем посидеть немного в машине? — спрашиваю Скайлера, стоит нам подъехать к дому.

Он как раз заглушил мотор и вот снова завёл.

— Разве что немного. Эйдан отключился, ему бы в кровать.

— Знаю, просто здесь так хорошо.

Скайлер тянет меня к себе на плечо и утыкается губами мне в макушку.

Кладу руку ему на грудь и ловлю размеренные удары сердца. Оно стучит спокойно, ровно, действует на меня, как колыбельная.

— Я уже купила тебе подарок к Рождеству, — чувствую, как его пальцы сплетаются с моими. Крепко сжимают.

— Я пока ещё не купил.

— Ничего страшного. Это Рождество и так обещает быть одним из самых лучших в моей жизни.

Он улыбается, и внутри все щемит. Поднимаю голову и осторожно целую горячие губы. Хочется забраться на него и целоваться долго — долго, как мы часто делаем, когда находимся вдвоём в машине. До сбившегося дыхания и пульса навылет. До его напряжённых выдохов и острого покалывания в моем собственном теле.

Я не знала, что способна испытывать такие сильные эмоции. Даже не подозревала, но они мне нравятся, хоть иногда я и боюсь. Боюсь того, что тот край пропасти, по которой мы ходим, в какой-то момент может обрушиться.

— Решила похозяйничать? — обнимаю Оливию сзади, оценив горку панкейков, красующихся на тарелке.

— Ага.

Она улыбается и быстро поворачивается ко мне, чтобы чмокнуть в губы. Сосредоточена на приготовлении.

Нагло утаскиваю верхний панкейк и, свернув его в трубочку, откусываю. Вкусно.

— Ты что? Подожди, ещё же надо полить сиропом, — спохватившись, Оливия хватает бутылку сиропа и выдавливает его прямо сверху на панкейк.

Жидкость стекает по моим пальцам, я ловлю ее губами, чтобы не попала на одежду, и смеюсь.

— Ой, черт, прости, — суетится девчонка, вместе со мной ловя капли пальцами и отправляя их себе в рот. Тоже смеётся.

Взглянув на меня, улыбается во все свои белые зубки и тянется к моим губам. А точнее к подбородку. Собирает сироп и хихикает.

— Ты сладкий, — облизывает свои липкие губки, и я не удерживаюсь, делаю то же самое, а потом как-то незаметно для нас это действие переходит в глубокий поцелуй.

Меня замыкает, нервные окончания трещат. Забываю и о панкейках, и о том, что мы на кухне, куда в любой момент могут зайти, просто беру то, что так люблю. От чего у меня внутренности сводит изо дня в день.

Мы настолько увлекаемся с Оливией, что чуть не упускаем момент, когда по холлу раздаются шаги. Отрываемся друг от друга одновременно. Я делаю разворот на сто восемьдесят градусов как раз в тот момент, когда на кухню входит Керри.

— Доброе утро, дети.

— Доброе, — бурчит Оливия, не оборачиваясь от плиты.