Книга Его другая, страница 37 – Элла Савицкая

— Давид, я сама доеду! — с надрывом топает ногой.

— Обойдёшься. Уж доведу, раз обещал!

— Не надо! Я сама!

— Заходи в лифт давай!

Проходим внутрь и пока едем на указанный ею седьмой этаж, оба убиваем друг друга глазами. Её блестят вулканическим извержением, а мои — я не знаю что транслируют мои, но внутри меня творится хаос. Меня швыряет в такой жар, что еле на месте стою. Чувствую, что слишком сильно сжимаю её руку и ослабляю хватку, хотя самого выворачивает от потребности сжать сильнее. Наорать. Твою ж мать, эта бестия порождает во мне один сплошной негатив!

Двери открываются, но Оля не спешит выходить. Приходится и на этаж её вытаскивать.

Не дожидаясь пока найдёт ключи, давлю на звонок, предположительно её квартиры, потому что она с опаской поглядывает прямо на цифру сто двадцать. Боится, что родители сейчас ругать будут? Или стесняется, что это произойдет при мне? Ничего, ей полезно взбучку устроить!

По ту сторону двери раздаётся какой-то грохот, потом мужской смех, и через секунду дверь открывается. С порога на меня нетрезвым взглядом смотрит какой-то мужик.

Не понял… Я не туда позвонил?

Плывущий мужской взгляд перетекает с меня на Олю и пытается сфокусироваться.

— Осипов, — орёт вдруг он, отчего Олька вздрагивает, — тут твою дочуру привели.

— Кто привёл? — изнутри доносится второй нетрезвый голос, — иду!

Это что такое вообще?

Перевожу ничего не понимающий взгляд на Олю, и чувствую, как внезапно давит в районе грудины. По её щеке стекает слеза, которую теперь уже она спрятать не пытается.

— Он уже уходит, — говорит сорвавшимся голосом, не смотря больше на меня. Только локоть вырывает из моих пальцев, — можно я войду домой?

— Конечно, Оленька. Ты что ж так долго гуляешь? — чешет живот пьянь, провожая её склизким взглядом, — А ты парень домой бы шел. Спасибо, что подвез малышку.

Малышку?

Закрывает дверь, но мне удаётся услышать напоследок:

— Олька, я не понял, а где это ты шляешься так поздно?

Оля

— Я кому вопрос задал?

Пьяный голос отца звучит громче обычного. Да и выглядит он хуже, чем я привыкла. Из-за того, что я стараюсь приходить домой за полночь, когда он спит, я уже успела забыть как он отвратителен в состоянии опьянения.

— Пап, у нас конкурс танцевальный был, — смахиваю слезу со щеки и пытаюсь пройти к себе в комнату.

— До одиннадцати ночи конкурс был?

— А пусть дыхнёт, — советует его собутыльник, чей взгляд оседает на моей коже липким осадком.

Я видела его всего один раз, несколько дней назад, когда он уходил от нас перед возвращением мамы, но уже тогда мне не понравился этот человек. В отличии от других знакомых отца, он смотрел на меня иначе. Вот, как и сейчас — скользко, оценивающе, скользя глазами по лицу, и ниже.

Обхватываю себя руками в попытке спрятаться от неприятного взгляда и отодвигаюсь к стене.

— Вы всё равно ничего не почувствуете, — бурчу тихо.

Где папа только находит этих всех пьянчуг? Не удивлюсь, если они таскают у нас из квартиры всё, что под руку попадётся, но отцу же плевать. Главное — это с кем рюмку разделить, ведь из его бывших друзей у него никого не осталось.

— Ты мне поговори! — рявкает папа, преграждая мне рукой путь.

Господи, да дайте мне уже пройти!

— Пап, я устала! Можно я пойду спать? — устало прошу.