Книга Вербы Вавилона, страница 120 – Мария Воробьи

После трапезы Шемхет достала золотое зелье, зелье, от которого когда-то очень давно – жизнь назад – отказалась сестра, и сказала:

— Пейте, если поймете, что вам надо.

А на второй день по приказу Кира собрали трупы, вырыли яму и стали заполнять ее. И так много было погибших, что она быстро переполнилась. И вырыли вторую яму, но и та заполнилась до краев. И вырыли третью. И Шемхет ходила по их краям, и шептала короткую песню – потому что сорванный голос отказывался петь за захватчиков Вавилона.

Две ямы посыпала она щепоткой соли, собранной в чистом месте.

А в третьей яме увидела тело, помятое львиными когтями, с перерезанным горлом.

Шемхет долго смотрела на него, а потом бросила щепоть соли и шепотом затянула погребальную песню.

Вся голова Шемхет блестела, как серебро, ни волоска черного не осталось. Руки и лицо ее покрыла сеть морщин. Годы сделали Шемхет еще суше и тоньше, чем раньше, и она иногда с удивлением смотрела на свои руки, похожие на птичьи лапы.

Шемхет шла по пустыне, за спиной у нее была большая сума, а в ней – восемь песен о последних годах Вавилона. Шемхет собрала их, зазубрила наизусть, надиктовала их, а писец написал и после обжег в печи, чтобы сделались они закаленными. Шемхет начала в тот день, когда пал Вавилон. И когда последний черный волос упал с ее головы, тогда и последний знак она поставила в своем труде.

Она повязала котомку за плечи, налила в бурдюк воды и пошла в пустыню. Там, знала она, стоит золотой храм, и песок его не заметает, и ветер его не раздувает, и солнце его не разрушает. Шемхет знала, что идти до него три дня и три ночи, и взяла себе воды на три дня, потому что знала: обратно ей не дойти.

Мягкая рука была у Кира Второго, обманчиво нежная.

— Ничего не изменится, – говорил персидский царь, – ибо я освободил вас от гнета Набонида и его сына Валтасара! Ничего не изменится, я чту Вавилон, Вавилон – великий город! Видите, всего лишь два дня его грабили – а потом я прекратил грабежи.

Шемхет, закутанная в белую накидку, некрашеную накидку, так и шла по пустыне. Тихо стукались друг о друга глиняные таблички в мешке за ее спиной.

Она хотела их положить на алтарь храма. Чтобы нетленными стояли они тысячи веков. Чтобы, когда царства Лидийское, Персидское, Иудейское обратятся в прах, как обратился Вавилон, и придут новые народы и захотят узнать правду о нем, – чтобы они смогли узнать эту правду от тех, кто жил, любил, страдал в Вавилоне. А не от тех, кто покорил Вавилон, не от тех, кто Вавилон разрушил.

— Я только посажу своего сына на ваш престол, – говорил персидский царь, – ваш прошлый царь тоже был пришлым, отец Набонида пришел с севера в пыльных сандалиях. Он не был плоть от плоти Вавилона.

«Нет, – тихо, про себя, возражала ему Шемхет, – Набонид был плоть от плоти Вавилона, кровь от крови Вавилона. Он вырос нашим, он жил по нашим законам, он молился нашим богам. Он был жесток – как мы. Он был справедлив – как мы. Он отдал Вавилону своих сыновей, потому что все они приняли смерть, защищая царство. А твой сын не будет нам хорошим царем, потому что не станет как мы. Мы станем как он».

Она шла и шла, и солнце жгло ее покрытую голову, и тяжелый мешок оттягивал плечи. Шемхет потрескавшимися от зноя губами шептала молитвы Шамашу, богу солнца. Он мог скрыться за облаками и сделать ее путь легче. Но он не отвечал. Должно быть, он тоже ослабел и захирел, как и весь Вавилон.