Книга Выше неба не будешь, страница 78 – Станислав Федотов

— Он сделал свой выбор, – заключил Тряпицын.

Дэ Чаншунь, полковник Революционной армии Гоминьдана, лежал в кустах, в небольшом овражке, куда его отбросило взрывом снаряда. Полк был разбит вдребезги, и в этом он винил прежде всего себя. Безмозглая креветка, поверил перебежчику от бэйянцев, что противостоящие его полку два батальона, которых он зажал в узком ущелье, готовы перейти на сторону Гоминьдана. А, впрочем, чего удивляться? Едва ли не ежедневно люди осознают, на чьей стороне правда, и переходят туда, и воюют потом достойно. Тут, оказалось, не тот случай.

Хитришь, укорил он себя, хочешь уйти от ответственности. То, что ты показал себя наивным и доверчивым, нисколько тебя не оправдывает перед тысячью крестьян, которые поверили твоим речам о «трёх принципах» Сунь Ятсена и пошли против власти Чжан Цзолиня. И сражались, как умели.

Где она теперь, эта тысяча?!

Чаншунь пошевелился, вскрикнул от пронзившей копьём боли в спине и впал в забытьё. В пульсирующем сознании промелькивали туманные образы, в которых иногда проявлялись знакомые черты Цзинь, Сяосуна, Сяопина, Цзян Чжунчжэня, детские мордашки – Госян и Цюшэ… Дольше других задержалась Амайя Кобаяси. Тогда, в Японии, он вдруг начал выяснять, что означают её имя и фамилия; обрадовался, узнав, что Амайя значит «Вечерний дождь», а Кобаяси – «Маленький лес». Смеялся: «Ты – мелкий дождик в маленьком лесу». Она, и верно, была маленькой, тоненькой, хрупкой и никак не тянула на свои двадцать лет – школьница, седьмой-восьмой класс, не более того. «Меня посадят в тюрьму за совращение малолетней», – шутил он. «Тебя однажды убьют за то, что ты покинешь меня. Ты ведь покинешь меня», – печально улыбалась она, и было непонятно – задавала вопрос или утверждала. Просила: «Оставайся», а у него при этом слове мгновенно перед глазами вставала Цзинь в окружении детей, и ему становилось стыдно за свою измену и жутковато от мысли, что Цзинь узнает. Но Амайя, обнимая, ласкала его, и возможное будущее уходило в туман. Оставалось только: может, всё обойдётся?..

Чаншунь вынырнул из забытья, как будто проснулся: открыл глаза и… готов?! Привык так просыпаться за годы боёв и походов. Захотелось вскочить и приступить к делам. Он даже напряг мускулы и приподнялся, но адская боль снова припечатала его к земле. Неужели конец?! Неужели вот так бездарно он закончит своё пребывание на этой грешной земле? Грешной земле?! Это не земля грешна – земля чиста и беспорочна, а вот он, Дэ Чаншунь, грешен, и грехи его не отмыть, не отмолить. Неслучайно ему являлись образы близких людей, перед которыми он виноват. Правда непонятно, с чего это среди них затесался Цзян Чжунчжэнь. А-а… наверно, с того, что он, командир полка, ослушался командующего колонной. Цзян приказывал уйти в горы, основать лагерь и ждать, пока ситуация не изменится в пользу Гоминьдана. Это всё равно, что сидеть на берегу и ждать, когда мимо проплывёт труп врага. Он и повёл свой полк в горы, но, как на грех, встретились бэйянцы, и случилось то, что случилось.

Вечерело. Чаншунь видел сквозь листву небо – оно быстро, как и полагается на юге, наливалось густой синевой, в которой уже начали проклёвываться самые яркие звёзды. Усеянное далёкими светилами ночное небо, конечно, очень красиво, – подняться бы туда, к этим звёздам! Но Чаншуню скоро стало не до красоты: к боли в спине прибавились спазмы голода и жажды. Он понимал, что смерть совсем рядом, а помощи ждать неоткуда, однако сдаваться не собирался. Точно так же он не хотел сдаваться, когда мальчишкой стоял по колена в воде Амура перед беснующимися горожанами и казаками. И, если бы не дед Кузьма Саяпин, скорее всего погиб бы, как погибли его мать и отец, не просившие пощады.