Книга Выше неба не будешь, страница 131 – Станислав Федотов

Утренний мороз пробирал до костей. Чоновцы, хоть и были в полушубках, ушанках и пимах, приплясывали на снегу, а винтовки держали за спиной, руки в карманах. Работники волисполкома открыли тесовые ворота, завели во двор лошадь с пустыми розвальнями. Все подождали, выйдет ли кто-нибудь. Никто не вышел.

— Я сам, – сказал Илья и поднялся по толстым плахам-ступеням крыльца.

Толкнулся в дверь, обитую мешковиной с войлочной подкладкой. В сенях было темно, однако Илья нащупал вход и вошёл, окутанный мгновенно вспухшим облаком морозного дыма. Вошёл и оторопел: против двери на табуретке сидел седобородый и сивоголовый хозяин с двуствольной крынкой^[57], чёрные глаза которой мрачно уставились на вошедшего.

— Ты чё это, Прохор Степаныч? Никак бандюков встречаешь?

— А вы и есть бандюки, – пробасил бывший хорунжий.

— Да это ж я, Илька Паршин, – попытался урезонить Илья, но Трофимов лишь ухмыльнулся:

— Вижу. Ты – хужей бандюка, ты – перевёртыш. С белыми – белый, с красными – красный.

— Так надо было, Прохор Степаныч… – начал было Илья и прикусил язык: не в его праве выкладывать истину.

А Трофимов будто не услышал, гнул своё:

— Скоко ж ты, гадёныш, наших под монастырь подвёл?! Сам вроде бы казак, а братов своих, таких же казаков, не жалел.

— Не хочу тебе чтой-то доказывать, – уже спокойно сказал Илья, расстёгивая полушубок, чтобы показать Трофимову кобуру нагана, висевшую на поясном ремне. – Сам видал: белые не жалели красных, красные не жалели белых. Время всё сровняет, всё быльём порастёт. Не нам с тобой судить. Ты давай налог выкладывай, за два года, как того власть требует.

— Да уж оттребовалась ваша власть. Народ и так гол-голом^[58] живёт. Хватит над людями измываться! – Прохор взвёл курки.

— Ты что, бунтовать?! – Илья схватился за кобуру, но из-за спины Прохора выметнулись его сыновья, схватили за руки, вывернули. Один расстегнул кобуру, вытащил пистолет.

— За мной! – приказал отец. – Пошли, с остатними разберёмся.

Разборка была короткой, но вряд ли такой, какой её предполагал Прохор. Он, как был, в гулами, голоуший^[59], вышел на крыльцо, сыновья вывели Илью, встали за спиной отца.

— Эй, горожанские, – зычным басом сказал Трофимов, – мéнтом^[60] складайте оружье!

Чоновцы вытаращились на него, видимо, не соображая, что происходит. Волисполкомовские спрятались за их спинами.

Трофимов выстрелил из одного ствола и рявкнул:

— Кому сказано: оружье на землю!

Чоновцы торопливо поскидывали винтовки прямо в снег, а в распахнутые ворота уже вваливалась толпа – в гулами, ватниках, борчатках, – кто с ружьём, кто с вилами, а кто и с дубьём. Чоновцы подняли руки, двое молодых упали на колени.

— Н-не уб-бивайте! – стуча зубами от страха, выговорил один из них, комсомолец с красным бантом на груди полушубка.

— Боис-ся?! – подошёл к нему старичок-заморыш с вилами. – А вечор кто у меня последний куль с овсом разнюхал? Смелый был, на старуху мою ором орал. Таперича получай!

Никто и моргнуть не успел – старик коротким замахом вонзил вилы точно в красный бант. Парнишка опрокинулся навзничь, ноги и руки его задёргались, сгребая снег. Старик выдернул вилы, и три фонтанчика крови взметнулись и опали, потекли дымящими красными ручейками по белой коже полушубка.

— Ах, ты, язви тя! – только и сказал Прохор.