Книга Сестра Солнца, страница 20 – Юдит Готье

— Нет, я не люблю ее! – вскричал Нагато, который, как бы потеряв рассудок, поднял глаза на государыню.

— Что мне за дело, – коротко сказала Кисаки.

С минуту они смотрели друг на друга, но Нагато закрыл свои виноватые глаза и, дрожа за свою дерзость, ждал наказания.

Но после некоторого молчания Кисаки продолжала спокойным голосом:

— Твое письмо открывает мне ужасную тайну, и если то, что ты подозреваешь, – правда, спокойствие государства может быть сильно поколеблено.

— Поэтому-то, божественная сестра Солнца, я и дерзнул просить твоего всемогущего заступничества, – сказал принц с невольной дрожью в голосе. – Если ты снизойдешь на мою просьбу, если исполнится то, о чем я прошу, большие несчастья будут предупреждены.

— Ты знаешь, Ивакура, божественный микадо благосклонен к Иэясу. Захочет ли он поверить этому преступлению, в котором ты обвиняешь его любимца? Да и ты сам захочешь ли подтвердить всенародно это, пока тайное обвинение?

— Я подтвержу это в глаза самому Иэясу, – твердо сказал Нагато. – Он виновник ужасного заговора, который чуть было не стоил жизни моему молодому сегуну.

— Подобное подтверждение подвергнет твою жизнь опасности. Подумал ли ты об этом?

— Что моя жизнь! – сказал принц. – К тому же одной моей преданности Фидэ-йори достаточно, чтобы навлечь на меня ненависть правителя. Меня чуть не убили люди, посланные им несколько дней тому назад, когда я ехал из Киото.

— Как, принц?! Возможно ли это? – вскричала Кисаки.

— Я говорю об этом неважном случае, – продолжал Нагато, – только чтобы показать тебе, что преступление свойственно этому человеку и что он хочет отделаться от тех, кто мешает его честолюбивым замыслам.

— Но как же ты спасся от убийц? – спросила царица, которая, казалось, принимала живое участие в этом происшествии.

— Хорошо отточенное лезвие моей сабли и твердость руки спасли мою жизнь. Но возможно ли, чтобы ты останавливала свою божественную мысль на таком пустом случае?

— А много было убийц? – продолжала она с любопытством.

— Десять, может быть, двенадцать. Нескольких я убил, потом погнал свою лошадь и вскоре очутился на достаточном расстоянии от них.

— Как?! – сказала задумчиво Кисаки. – Этот человек, которому доверяет мой божественный супруг, так вероломен и жесток! Я разделяю твои опасения, Ивакура, и меня охватывает печальное предчувствие. Но смогу ли я убедить микадо, что твои предположения небезосновательны? По крайней мере, я попытаюсь, ради блага моего народа и спасения государства. Иди, принц, и будь сегодня на вечернем приеме; я переговорю с владыкой вселенной.

Принц распростерся на полу, затем поднялся и с опущенной головой удалился, пятясь задом. Он дошел до атласного занавеса. Еще раз он невольно взглянул на государыню, которая провожала его взором. Но завеса упала, и очаровательное видение скрылось.

Пажи отвели Ивакуру в один из дворцов, предназначенных для владетельных принцев, пребывающих в Киото. Радуясь, что остался один, он растянулся на подушках и, еще очень взволнованный, погрузился в сладкую думу.

— Ах! – бормотал он. – Какая странная радость охватывает меня! Я опьянел. Может быть, потому, что я подышал воздухом, который окружал ее? Ах, ужасное безумие, безнадежное желание, которое доставляет мне такое сладкое страдание, насколько ты теперь усилишься после этого неожиданного свидания! Я бежал из Осаки без памяти, подобно водолазу, которому не хватает воздуха, чтобы созерцать дворцы, скрывающие ее от взоров, или чтобы увидеть издали, как она стоит, облокотившись на перила, или проходит в кругу своих женщин по аллее сада; и тогда я уносил с собой запас счастья. Но теперь я вдыхал ее аромат, ее голос ласкал мой слух, я слышал свое имя из ее уст. Сумею ли удовольствоваться тем, что раньше наполняло мою жизнь? Я пропал, моя жизнь разбита этой невозможной любовью, и тем не менее я счастлив. Сейчас я еще раз увижу ее. Пусть в стеснительной обстановке политической аудиенции, но буду в состоянии вволю налюбоваться красотой. Хватит ли у меня силы скрыть мое волнение и мою преступную любовь? Да, божественная царица, только перед тобой склоняется моя гордая душа, и мечта моя возносится к тебе, как туман к солнцу. Богиня, я обожаю тебя с ужасом и почтением, но увы! Я люблю тебя также с безумной нежностью, как будто бы ты была просто женщина!