Книга Не убегай, страница 87 – Амина Асхадова

Он останавливается совсем близко к Ясмин. Слишком близко. Его пальцы сжимают ее подбородок — резко, властно. Она дергается, пытается ударить, но ее держат сильнее. Рывком.

— Весь город ненавидит Шахов, — говорит он тихо. — За власть. За страх, который они вбивают в головы. Хочу отомстить за всех парней, которых они погубили. Один убивал, другой прикрывал их грязные Шаховские делишки… Пора платить по счетам ваших трахарей, сучки. Никто не может пойти против Шахов, но я пойду.

Ясмин улыбается.

Криво. Опасно.

— Значит, ты выбрал самый тупой способ самоубийства, — бросает она. — За меня Эльман сотрет тебя в порошок.

— Это и есть моя цель.

Он наклоняется к ее уху.

— А ты знаешь, что самое приятное? — его голос становится липким. — Порезвиться с тем, что ему дорого. С тем, что он считает своим. Сломать — и оставить в живых. Чтобы он знал, что его женушку пустили по рукам…

До меня начинает доходить, для чего нас сюда привезли.

Шантажировать не будут — для этого похищают по-другому.

— Нет… — шепчу я. — Не надо… Пожалуйста…

— Развести их, — бросает он коротко.

Я не успеваю больше ничего сказать.

Сильная рука хватает меня сзади.

Резко.

Без предупреждения.

Я вскрикиваю, пытаюсь вырваться, но меня разворачивают и тащат в сторону по коридору.

— А ты пойдешь со мной, — слышу у самого уха чужой голос.

— Нет! — я бьюсь, цепляюсь за косяк, но пальцы срываются. — Уроды! Вас всех убьют!

Я срываюсь на крик, будто этим криком могу пробить им головы.

— Не трогайте нас! Вы пожалеете! — ору я, задыхаясь.

Передо мной распахивается дверь спальни.

Внутри — темно, а из мебели здесь только кровать. Я успеваю увидеть белые простыни — и меня грубо бросают на них. Воздух выбивает из легких. Дверь захлопывается с громким звуком, и это… парализует меня!

Это, твою мать, ловушка…

Я чувствую, как страх медленно, методично заполняет меня изнутри. Он подползает, липкий, вязкий, проникающий под кожу.

Мужчина приближается, не торопясь. Он наслаждается паузой. Его уверенность давит сильнее, чем вес его тела секунду назад.

— Сопротивляться не стоит, — произносит он спокойно, будто говорит о погоде. — Здесь никто не услышит.

Эти слова не пугают. Они злят.

Где-то глубоко внутри, под слоем ужаса, они злят. Собственная беспомощность — тоже злит. Я вспоминаю, как в детстве меня прижимали к земле старшие мальчишки, как они смеялись, и как тоже было больно и стыдно за то, что они могли издеваться надо мной, толкнуть в лужу…

У меня уже тогда была школа, которая сделала меня опытной.

Научила защищаться.

Бороться до конца.

Поэтому когда он наклоняется, я резко подаюсь вперед, будто сдаюсь, и в этот момент впиваюсь зубами ему в плечо со всей силы. Я чувствую вкус ткани, кожи, крови. Он орет от боли и от неожиданности, отшатывается, и этого короткого мгновения мне хватает.

Я сгибаю колено и одним ударом бью его в пах, затем вцепляюсь пальцами в лицо, в глаза, в шею. Он снова наваливается, но теряет равновесие, и мы вместе падаем на пол.

Его голова ударяется о край тумбы.

Он замирает.

Я отползаю назад, прижимаясь к стене. В груди жжет, руки болят, кожа горит там, где он касался, но я вижу его взгляд и понимаю, что теперь все стало только хуже. В нем больше нет ленивого превосходства. Там ярость. Унижение. Желание наказать.