Книга Не убегай, страница 75 – Амина Асхадова

Он начинает листать. Я наблюдаю, как у него дергается челюсть.

— Тут… да. Тут проблемы, — соглашается со мной.

— Тут не «проблемы», Плетнев, а прямые нарушения. Доказательства недопустимые.

— Согласен.

Я подаю ему листок.

— Официальное указание. Пиши. Формулировка: «устранить выявленные нарушения, провести повторную экспертизу, уточнить квалификацию по эпизоду № 4».

Плетнев кивает.

Это не вмешательство, а законный прокурорский надзор. Ко мне не будет никаких вопросов, но мы оба понимаем, что это автоматически убирает три эпизода.

Потому что без этих доказательств следствию нечего предъявить по этим эпизодам.

— И направьте запрос на экономическую экспертизу еще раз. Снижение суммы ущерба — вопрос объективности, согласны?

Плетнев поднимает взгляд. Он чувствует подтекст.

И все-таки говорит:

— Объективности — да.

Хорошо. Работает.

— Мы соблюдаем закон. Никакой личной заинтересованности. Только факты, — поясняю Плетневу.

— Понял.

Да, он понял. Все все понимают.

Я рву страницу с предварительным обвинением. Разрываю ровно пополам, бросаю в корзину и приступаю дальше.

— Квалификация завышена.

— Какую ставим?

— Без служебного положения. Ущерб — считать по подтвержденным документам только.

Это снижает возможный срок почти вдвое.

Законно?

Да.

Если доказательств мало — квалификация должна быть мягче.

Это моя работа — не дать следствию натянуть статью сильнее, чем заслуживает подозреваемый.

Просто в этот раз я делаю это не ради справедливости.

Я делаю это ради одной французской колючки, которая даже не собирается убирать свои шипы.

Под вечер я разгребаю дело отца Адель и перехожу к другим делам. Согласование меры пресечения по четырем обвиняемым. Подписи. Три ходатайства следователей я возвращаю назад — плохо оформлены. Пусть учатся.

Постоянные звонки, совещания, доклад по коррупционному делу, проверка обращений граждан, контроль за сроками ареста тянут время до позднего вечера.

Прокуратура — это не кнут.

Это огромная система контроля, где надо внедряться всеми мозгами. Поэтому я не слежу за временем и прихожу в себя, когда часы пробивают уже семь вечера.

Голова звенит.

Но дело почти выровняли.

Еще пара надзорных проверок — и этот старый сукин сын отделается меньшей кровью.

Я добьюсь этого.

Плевать, насколько это грязно, если это… расположит Адель ко мне. Адель, на которой я, кажется, помешан.

К восьми вечера я уже не читаю — просто смотрю в бумаги.

Строчки расплываются. Цифры больше ничего не значат. Голова гудит не от усталости — от сдерживания. Я целый день специально загружал себя всем подряд: делами, совещаниями и звонками, чем угодно, лишь бы не думать о ней.

Потому что стоит только позволить себе одну мысль о Златовласке — и все летит к чертям.

Я ловлю себя на том, что смотрю на время слишком часто, затем не выдерживаю, хватаю плащ, ключи и уже на улице вдыхаю в себя свежий воздух.

В машине я еду быстрее, чем обычно. Город размыт в огнях, но я ничего не вижу — у меня перед глазами ее лицо.

Она должна быть дома.

Эта мысль бьется во мне хлеще крови.

Подземная парковка. Машина встает на свое место почти на автомате, а в лифте я думаю только об одном: зайти, увидеть ее, услышать шорох шагов, почувствовать, что она внутри. В моей квартире.

Я открываю дверь ключами, толкаю дверь и захожу домой, но внутри — тишина.