Книга «Тигр» охотится ночью, страница 104 – Виктория Дьякова

— Говорят, курить вредно. Для здоровья, – он посмотрел на нее с явным интересом.

— Вас интересует, майор, что я отвечу, как врач? Да еще с высококлассной репутацией? – Он молча кивнул. – Тогда я скажу вам, что пить и курить, конечно, вредно. И вы, разумеется, можете больше не пить и не курить. Никогда. Возможно, вам даже покажется, что вы проживете дольше. Но это только покажется, майор. На самом деле ваша жизнь просто станет скучнее, и только. Люди умирают не от курения и выпивки, майор.

— От чего же, мэм?

— О, это долгий разговор, майор. Длиною в жизнь. Жизнь каждого отдельного человека. Однотипных причин здесь практически не бывает. Смерть, как и рождение, строго индивидуальна.

— Не думаю, что все врачи охотно согласятся с вами, – Том покачал головой, улыбнулся.

— Но далеко не все врачи и лечат так, как я. Я очень многое узнала о человеке на этих двух войнах, майор, – призналась Маренн. – Принимая пациентов в клинике, такого не узнаешь. Равно как не научишься лечить профессионально.

— Я понял вашу мысль, мэм. Точно так же нельзя, сидя в каком-нибудь офисе, узнать, чего ты стоишь в действительности. Это можно узнать только на войне. Во Вьетнаме, например. Или – в Арденнах, где я воевал добровольцем с пятнадцати лет. Просто приписал себе несколько годков и сбежал из дома на войну.

— Вы воевали в Арденнах, майор? – теперь уже Маренн посмотрела на собеседника с повышенным интересом. – Я ведь тоже там была. Только на другой стороне.

— Я знаю, мэм. Нэт рассказывала. Вы пришли поговорить со мной о ней? – Том смотрел прямо перед собой, в его голосе она почувствовала нарастающее напряжение. – Тогда лучше не тратьте время, мэм. Я просто не хочу быть чьей-то тенью, – продолжил он с откровенной горечью, – служить повторением ее прежних чувств к кому-то другому.

— Нельзя быть тенью тени, – мягко возразила Маренн. – Именно об этом я и пришла вам сказать. И тень в данном случае – не вы, Том. Тень – мой сын Штефан.

— Я не понял вас, мэм, – он взглянул на нее, и она прочла в его глазах невыразимую грусть.

— Я и сама не сразу поняла это, – ответила Маренн, не отводя взгляда. – А теперь знаю точно: мой сын для Натали – всего лишь фантазия, которую она придумала себе от одиночества на родине, в ужасной России. Да, в сорок втором году они действительно провели несколько дней вместе. Но потом он погиб. А она видела, как это произошло. С тех пор Штефан стал для Натали как бы единственной опорой в борьбе за собственную личность, в борьбе за выживание. Чтобы не уподобиться другим, чтобы не сломаться. И постепенно это вошло у нее в привычку. Стало как бы ее вторым «Я». Она придумала себе Штефана таким, каким хотела бы его знать и видеть, а я не решилась ее переубедить. Напрасно, конечно, – вздохнула Маренн. – Просто я надеялась, что за меня это сделает сама жизнь, не хотела причинять Натали боль разочарования. На самом деле мой сын был далеко не таким, каким она нарисовала его в своих фантазиях. Штефан был совершенно другим человеком, просто Натали так и не узнала этого. Признаться, Том, я даже не уверена, что сам Штефан питал к ней взаимные чувства и долго помнил о ней после расставания. Так что ваша ревность абсолютно беспочвенна. Как можно ревновать к фантазии? К выдумке? Повторяю: Натали придумала себе Штефана! В шестнадцать лет, после нескольких торопливых объятий и пары поцелуев на прощание, девочка сотворила из первого встреченного ею мужчины бога, кумира, и теперь страдает от этого. Вы же мужественный человек, Том! Вы боевой командир. Не станете же вы ревновать Натали к ее фантазии?! Она не хочет допускать никого в свою реальную жизнь из-за страха!