Книга Тайна «Лисьей норы», страница 112 – Виктория Дьякова

— Да в каком Лондоне? – Надя пожала плечами. – Ну, не знаю, может быть, в Лондоне-то она и бывала. Но родилась она в Санкт-Петербурге. Лагутинская ее девичья фамилия была. Отец вроде как генералом служил. Мать рано умерла, вот ее в Смольный институт и определили.

— Значит, никаких японских колдуний в роду Анны Николаевны не было? – уточнила Аня.

— Не было, – твердо ответила Надя. – Русская она. Дворянка. Православная. В церковь ходила. Это они с бабкой Евдокией моей – каждое воскресенье, как штык. Японское – это да, граф Елениев всем этим очень интересовался, он и в Университете лекции читал, язык знал хорошо, культуру. Анна Николаевна его интересы разделяла. Вот из лука японского научилась стрелять – всех в округе пугала, было такое. Но сама она к Японии никакого отношения не имела – это точно.

— Значит – выдумки. Кто ж придумал это все? – Аня спросила скорей сама себя, чем собеседницу. – Тот, кому выгодно, конечно. А кому выгодно? Не ювелир ли Игнатьев ручку приложил? – Аня взглянула на Максима. – Он и Зое мозги запудрил.

— Очень похоже, – тот кивнул. – А что же возлюбленная графа Елениева, его соседка Екатерина Полишина? – спросил он у Нади. – Известна была такая? Говорят, Анна Николаевна сначала гувернанткой в дом Елениева приехала, его племянников воспитывать. А потом Полишину эту сжила со свету и уже женой стала.

— Полишину я не знаю, бабка Евдокия такого имени не упоминала. – Надя пожала плечами. – Здесь, в округе, других господских домов не было. Елениевский дом был центром жизни. Племянники у графа Елениева действительно имелись, его покойной двоюродной сестры детки. Оба мальчики. Но они в Кадетский корпус поступили, здесь они не жили. А Анну Николаевну граф сватал, как тогда положено было, у ее отца руки ее просил. Была ли у него до того какая невеста – нам откуда знать? – Надя вздохнула. – Бабка Евдокия в усадьбе появилась, как Анна Николаевна уже хозяйкой стала. А что прежде было и как – не могу сказать.

— А точно Анна Николаевна умерла? – переспросил Максим.

— В 1919 году, точно, вот вам крест. – Надя перекрестилась на икону в углу. – От тифа. В Одессе. Бабка Евдокия моя при ней до самого последнего вздоха сидела. И сама ее похоронила. Потом почти год до дому добиралась. Ей-то куда в Париж ехать? Кому она там без Анны Николаевны нужна? Дома всяко больше сгодится. К тому же детки малые со свекровью остались. Она все ради Анны Николаевны бросила, даже деток – очень любила ее. Ну, потом прапрадед с войны вернулся, он сначала Первую мировую, потом Гражданскую воевал. Зажили.

— А что же, если прапрабабушка ваша так была предана Анне Николаевне, она ей никаких вещей драгоценных не дарила? – спросила Аня аккуратно. – Золотые, серебряные изделия?

— Дарила, конечно, – ответила Надя, не задумываясь. – Как приедет ювелир ее с новинками, все звала: «Дуся, выбери себе колечко, я оплачу». И как мастерица с тканями мерку снимать – тоже. «И Дусе сшейте». Но ничего не осталось. – Надя развела руками. – Похвастаться нечем. Все в войну, в голод на продукты питания обменяли. Время-то какое было, лихое! Детей спасали, какие уж там бирюльки да наряды.

— Ювелир что привозил? – продолжала спрашивать Аня. – Старинные вещи, в японском стиле, например, или что сам изготавливал?