Книга Тайна Лукичёвского Беловодья, страница 71 – Евгений Калачев

— Мама, папа, я пыхку нашла!

И от радости прижала «пыхку» к своей кофте, испачкав руки и кофту в смоле, которую мама потом так отстирать и не смогла. Хорошо, хоть ручки отмыли.

Антонина посмотрела на свои руки и грустно улыбнулась.

На следующий день в конторе Тоня увидела троюродную сестру Лошкарёву Верку, которая жила с родителями на другой стороне широкой деревенской улицы. Верка от стеснения стояла у самой двери конторы, перегородив вход.

— Ну, что вы там толпитесь? Рассаживайтесь по своим рабочим местам, – громко с нарочитой сердитостью в голосе сказал председатель.

Рабочее место: стол, заваленный стопками прошитых счетов, нарядов, актов, ордеров, и табуретка возле него – было одно. У Тони в груди облегченно ёкнуло – она поняла, что председатель её отпускает и что скоро она поедет в Новосибирск, где после Севлагеря осела её родная сестренка – Шура, по которой за столько лет Тонькина душа истосковалась. Тоня легонько подтолкнула Верку к столу, ногой пододвинула табуретку:

— Садись. – А сама уселась на лавку у стены.

— Значит так: когда последний пароход до Новосибирска? – спросил председатель.

— Через три недели, – не веря еще в свое счастье, произнесла Тоня.

— Значит, Тоня, у тебя три недели, чтобы обучить Верку. – Председатель взглянул на раскрасневшуюся и совсем растерявшуюся девчушку, поправился: – Веру… Обучить так, чтобы она могла свободно ориентироваться во всех этих бумагах, а зимой мы её направим в Подгорное на курсы счетоводов.

В конторе стало тихо, председатель посмотрел в небольшое заляпанное за лето мухами окно.

— Если не обучишь – никуда не поедешь, поняла? – Председатель строго посмотрел на Тоню.

— Поняла, – еле сдерживая улыбку, сказала Тоня.

— Да, окно помойте и вторую раму вставьте, и щели затыкайте… Да смотрите у меня, слухи по деревне не распускайте, а то тебя… – он посмотрел на Тоню, – никуда не отпущу, а тебя… – председатель сурово взглянул на Верку, – отправлю назад на ферму. – Разговор был закончен, и председатель привычно вытряхнул папироску из пачки, сунул её в зубы, смял гармошкой и, прижав культей к столу коробок, чиркнул спичкой. Прикурив, глубоко затянулся, поперхнулся от крепости табака, закашлял, выпуская густую струю дыма.

До дебаркадера Тоню довёз на колхозной телеге родной дед и по совместительству колхозный конюх, которого они с Шурой уважительно называли по имени-отчеству – Александр Филиппович. По обыкновению молчаливый и улыбчивый, он занес на дебаркадер полмешка картошки, поставил на металлическую палубу:

— Шурке привет! Ты, энто, картошка закончится – приезжай. – Не прощаясь, спустился по трапу на берег и, не дожидаясь, пока пароход отчалит, взобрался на телегу и хлестнул поводьями колхозную кобылу: – Но-о-о! Пошла!..

Через сутки с небольшим с момента отбытия из Новосибирска по левому борту проплыл до боли знакомый дебаркадер. Плыл, конечно, пароход, а дебаркадер стоял у самого берега, надежно и надолго пришвартованный, но было такое ощущение, что плыл именно дебаркадер, и плыл… из настоящего в прошлое. От дебаркадера до родной деревни было рукой подать – каких-то два десятка километров по сосновому бору да по полям и угоркам до тихой речки Чая, вода в которой цвета чая, которую обрамляют озерки, да озёра: Золотое, Чёрное, Круглое и еще сотни, если не тысячи, сине-кареглазых слезинок Земли, которые издревле смотрят в голубое сибирское небо, и коренная тайга с вековыми кедрами, длинная изумрудная хвоя которых и прозрачно-янтарная смола неповторимым ароматом пропитывают густой от болотно-речных испарений чистейший воздух.