Книга Тайна Лукичёвского Беловодья, страница 127 – Евгений Калачев

Но ни через неделю, ни через месяц, ни через полгода Виктор так и не нашел времени для разговора с начальством – его лично, видимо, вполне устраивало проживание в родительском доме, в котором распоряжалась его мать.

Так и тянулось время для Антонины в ожидании, с постоянными придирками свекрови, но она терпеливо ждала, находя утешение и жизнерадостную отдушину и на работе, и особенно видя, как растет Егорка.

Но вечно это продолжаться не могло: Антонина должна была либо сломаться, подчиниться свекрови и судьбе, потеряв всякую волю к сопротивлению и перестав уважать себя, или ответить. Нет, не словами. Антонина была из той редкой породы людей, которые даже в самой тяжелой ситуации, не теряли над собой контроля и, тем более, она никогда не срывалась, повышая голос.

Вот и в то воскресенье, после трех лет жизни в доме, на улице Льва Толстого, Антонина спокойно сказала:

— Все, хватит.

И, собрав большой кованый чемодан, взяла Егорку за ручку и ушла к сестре Шуре, оставив за собой в прошлом свекровь, кричавшую вслед: «Бесприданница! Приперлась сюда на все готовое! А я в своем доме ей замечание сделать даже не могу!» – И мужа, сидевшего в сторонке на стуле, который, зажав голову руками, повторял одно и то же слово: «Успокойтесь. Успокойтесь. Успокойтесь», – с этой минуты уже бывшего. Потому что со всей отчетливостью Антонина поняла, что ей не нужен рядом такой мужчина, который не готов защитить ни её, ни себя, который не готов бороться за счастье своей семьи. Да и была ли у нее, у Антонины, семья с этим безвольным человеком – большой вопрос. Потому что после она уже никогда и ни с кем не говорила про эти три прожитые с Виктором года.

Пароход, шлепая лопастями колес, плавно развернулся на стремнине и медленно стал причаливать. И вдруг на пристани заиграл духовой оркестр. Пассажиры, даже те, кто был уже собран и сидел в трюме, как говорится, на чемоданах, и не собирался особо спешить, высыпали на палубы.

Золотые трубы, валторна и тромбон, блестя в лучах солнца, играли «Амурские волны», огромный барабан громко и торжественно бухал, инкрустированный аккордеон, перламутром переливаясь на солнце, растягиваясь в гармошку, издавал не такие громкие, как духовые инструмента и барабан, но чрезвычайно мелодичные звуки.

И вдруг, когда пароход своим бортом мягко коснулся резиновых шин торца причала, а матросы бросили на причал толстые канаты швартовых, оркестр заиграл совершенно новую мелодию. И она оказалась такой необычной, такой жизнерадостной, что пассажиры по трапу шли, чуть ли не пританцовывая под нее.

И мир стал чуточку другим. Из-за яркого солнца, скопления людей на палубах и пристани, из встречавших и тех, которые пришли просто поглазеть на пароходы в выходной день и, конечно, же из-за громкой мажорной музыки, настроение было праздничным. Народ громко разговаривал, смеялся.

— Никита Сергеевич приближает коммунизм! – сказал подвыпивший мужчина, в расстегнутой чуть ли не до пупа рубахе.

— Тише ты, – попыталась приструнить мужа издерганная жизнью женщина.