Онлайн книга «Марионетка»
|
Анна Дмитриевна спросила, что с ним. — Ничего, – покачал головой Романов. – Просто мне показалось, что я знаю, кто… Он хотел сказать: знает, кто такой Демиург, но не смог, потому что не то что говорить, даже думать об этом было страшно. Решив не торопиться делать выводы, а тем более озвучивать их, он поискал глазами Малявина с Людой. Не найдя ни того ни другого, поблагодарил Анну Дмитриевну за помощь и быстро направился в первый подъезд стоящего рядом дома. На площадке между этажами, там, где раньше, до реконструкции дома, висели почтовые ящики, курили три еще совсем юные девушки. Увидев Романова, они спрятали самокрутки за спины. Укоризненно покачав головой, Романов поднялся выше, на следующий этаж, и там, на середине лестничного пролета, на границе тени и тусклого, пробивающегося сквозь заляпанное побелкой окно света, наткнулся на Люду. Словно большая механическая кукла, у которой кончился завод, она сидела в луже крови на ступеньках, поджав ноги, и не двигалась. То, что было потом, Романов помнил урывками. Помнил, как выскочил на улицу и, расталкивая телевизионщиков, криком звал Малявина. Как Малявин, застегивая на ходу ширинку, бежал из второго подъезда, соседнего с тем, где убили Люду. Как пытался задушить его и задушил бы, если бы не отнялись руки. Помнил, что до прибытия скорой помощи не мог ни ругаться, ни плакать, ни шевелить губами. Что люди, заглядывая в лицо, испуганно шарахались от него. Помнил, хоть и смутно, врача в халате, сделавшего ему укол, и задававшего какие-то вопросы милиционера в штатском. А всё, что происходило помимо этого, забыл.
«У нее было тусклое, как сорокаваттная лампочка, лицо, и худое веснушчатое тело… Она не стеснялась делать педикюр в моем присутствии и брить мужским станком волосы на ногах… Ей хотелось стать модным стилистом, но, чем модный стилист отличался от обыкновенного парикмахера, не знала… Ее обижали, обманывали, а она продолжала говорить людям то, что те хотели слышать о себе… Ну не дура ли?» Романов налил треть стакана водки. Поднял его над столом и, добавив к списку недостатков Люды обвислую грудь, залпом выпил. Занюхал рукавом рубашки и всхлипнул. «А еще ей никогда не сиделось дома. Ее постоянно куда-то тянуло – то на съемки передач, как, например, в тот злополучный вечер, когда Малявин собирался делать репортаж с Нахаловки, то на какой-нибудь митинг или в кино…» Романов сжал кулаки. Чтобы не разреветься, крепко зажмурил глаза и заставил себя думать о чем-нибудь другом, спокойном, – о недописанном стихотворении, о настоящем и будущем, о том, что будет делать дальше, когда закончится водка и ему волей-неволей придется выйти из дома. «Как, оказывается, просто убить человека и остаться при этом незамеченным. Зашел в первый подъезд – ткнул ножом – поднялся на чердак. Прошел несколько шагов по чердаку – спустился – вышел из второго подъезда. И всё – никаких улик! А если учесть, что по этим подъездам шлялись все, кому не лень, можно не сомневаться, что и это преступление останется нераскрытым… Так, наверное, думал Демиург. И я бы тоже так думал, если бы не знал, что второй вариант моего выступления, где прозвучали слова о том, что страх смерти ничто по сравнению с самой смертью, не заменили на первый. Вроде бы ерунда, мелочь, но из этой мелочи следует, что человек, который заставил меня шестнадцать часов пролежать на полу рядом с трупом Январского, услышал эти слова не по телевизору и что ответ на вопрос, где он мог их услышать, может быть только один: в студии!» |