Книга Об исполнении доложить, страница 103 – Вадим Пеунов

— Так замаскироваться! – вырвалось у Сомова. – Десять лет тому назад вступил в партию. Всегда был активен и инициативен. Но что же теперь будет? Он как главный лесничий и участник будущего подполья был привлечен к выбору места для основных баз партизанских отрядов.

— Базы придется менять, – отвечаю Сомову, понимая всю остроту его переживаний. Предательство – самое гнусное из всех преступлений, оно приносит неверие в друзей, сомнение во всем, что людям свято. – Но самое главное сейчас – не дать Крутому исчезнуть. Он является важным звеном в широкой сети гитлеровской разведки.

— К сожалению, я вам в этом не смогу быть полезным, – посетовал Николай Лаврентьевич. – После налета надо будет эвакуировать раненых, потом срочно мобилизовать людей и механизмы на восстановление станции.

Бомбежка вскоре закончилась. Зенитки замолкли. Сомов собрался в обратный путь.

— Я, пожалуй, поеду…

Мы распрощались.

Вернулся капитан Копейка. Он привез Бекенбауэра вместе с кроватью. Возбужденный пережитым, капитан громко рассказывал:

— Заскочили в кабинет, а фриц уже вовсю пашет. Но воинские эшелоны стояли чуть в стороне от вокзала, мы за ножки кровати – и бегом назад.

Как ни странно, передряга оказалась для Переселенца хорошим лекарством. Сняли его вместе с койкой с машины, стали заносить в помещение, он пожелал встать. Капитан Копейка бурно запротестовал:

— Иван Степанович, мне ваше здоровье дороже собственной жизни. Лежите.

— Сам, – возразил тот.

И действительно, слез с кровати и заковылял следом за капитаном.

Он был в состоянии разговаривать, и мне, естественно, захотелось задать ему несколько вопросов.

— Господин Бекенбауэр, – начал я, – мы знаем вас как Иванова, имеющего псевдоним «Переселенец». Серьезный разговор у нас с вами впереди. Могу я в принципе рассчитывать на вашу откровенность?

Он устало кивнул и выдохнул:

— Полную. Говорю не от страха. Я о своем здоровье знаю больше врачей, жить мне осталось не так уж много. Но я в долгу перед сыном…

Не то чтобы я удивился, но все-таки, видимо, заранее обдуманное согласие быть откровенным до конца, даже, я бы сказал, этакая жажда исповеди, прозвучавшая в его ответе, явились для меня неожиданностью.

— Что вы можете сказать о месте пребывания капитана доктора фон Креслера?

— Ничего определенного, – прохрипел он, – его группа из лесничества ушла раньше нас.

— Давно вы знаете лесничего Крутого?

— Нет. Мне дали его адрес всего несколько дней тому назад.

— Фамилия Сегельницкий вам говорит о чем-нибудь?

— Совершенно ни о чем.

— А Чухлай?

— Тоже впервые слышу.

— Доктор Хауфер?

— Нет, не знаю.

Я начал сомневаться в его желании быть правдивым.

— В таком случае, может, вы знакомы с Николаем Николаевичем Селиверстовым?

— Это был один из опытнейших немецких разведчиков.

— Вы употребили слово «был»…

— Его, видимо, передал в ваши руки радист по кличке Вощина.

— Нет, – возразил я, – радист здесь ни при чем. С Селиверстовым произошла банальная история: его ударила скалкой жена Сугонюка, которого вы называете Вощиной. Это случилось в то время, когда мужа не было дома. Причину убийства мы выясняем. Где у Крутого тайник, в котором вы отсиживались с десантниками?

— В его доме. Вход через контору лесничества, выход – в дождевом колодце.

— Рация у фон Креслера есть?