Книга Дефект всемогущества, страница 137 – Фёдор Шилов

— Ты выбрал жестокий путь, чтобы доказать мне мою глупость.

Эла опять стошнило, но убийца словно не замечал его.

— Тебе это доказали без меня, Герман. Судьба очень жестокая дама, но у неё есть конкуренты. Имя им – люди. Признаюсь – я застрелил Настю. А вот к остальным смертям не имею ни малейшего отношения. Иногда бомба является детонатором для себя же, – непонятно заключил он и обратил, наконец, внимание на Эла: – Надеюсь, вы уже догадались, кого я отравил? Точно не тебя, Герман. Ты должен лишиться всех и всего! Считай, что своё лицо я открыл тебе в подарок, – не думаю, что долго протяну на этом свете.

— Поделом, – прохрипел я.

— Опять это безразличие к человеческой жизни, – искренне вздохнул садист, – но, похоже, ваш друг Эл совсем не планирует умирать! Могу предложить сделку, Эл! Откровенный рассказ взамен на противоядие. Послушай, Герман, тебе полезно знать, как одно неловкое слово взрывает всё нажитое! Ты – та самая бомба для себя самого!

Эл захрипел и закричал – пронзительно и остро.

— Рези в животе, – констатировал садист, – в этой стадии противоядие ещё действует. Улучшение придёт мгновенно после моего укола! Мы ждём, Эл!

И Эл заговорил.

С детства мальчишка, которого мы прозвали Элом, мечтал быть роботом, машиной без эмоций, чувств и сантиментов. Почему-то ему, в отличие от велтистовского героя, совсем не хотелось быть сострадающим и добрым.

Мы таким его и знали: холодным, сдержанным, временами саркастичным, иногда способным на ободряющую улыбку или скупую похвалу. Он никогда не жаловался на жизнь, не просил советов, не делился с нами своими любовными переживаниями, делая вид, что ему совершенно безразличны встречи и разрывы, происходящие в его жизни. Всегда умел поддержать беседу, легко вливался в компанию, знал много анекдотов, не говорил гадостей про окружающих. Но!

Вечное «но»!

Его душа была для нас потёмками. Не слишком эмоциональный Эл выплёскивал весь негатив в спортзале, выговаривался, как умел, боксёрской груше. Ходил в бассейн, при этом ему не требовались спутники, ездил верхом – тоже в одиночестве. Ему было одинаково хорошо как с нами, так и без нас.

Был такой период, когда он отдалился от нас и больше года не общался ни с кем из компании. Он жил там же, ходил на работу, но где и с кем проводил свободное время, нам было неведомо. По праздникам приходили обязательные поздравления – Эл не забывал нас, но общаться плотнее не желал. Чаще других ему звонил Папа, но и с ним Эл не откровенничал.

— В тот год у меня умерла мать, ты помнишь, Герман, – говорил он сейчас, – мне не хотелось никого видеть. Так бывает, машина без эмоций дала сбой.

Он закашлялся и скривился от боли в животе. Его отчаянно мутило.

Смерть матери двадцатипятилетний Эл переживал, как подросток, – горячо, проникновенно и, опять же, очень глубоко внутри.

— Так мне было проще. Люди редко умеют говорить правильные слова. Обычно в человеческом мозге прописаны шаблоны: «Всё образуется», «Забудь!», «Время лечит»… Я сам прекрасно знал, как пережить утрату. Одиночество не было мне в тягость.

Спустя некоторое время Эл вернулся к нам. Теперь он был обходителен и доброжелателен, искренне интересовался нашими успехами за год, уделял уйму времени всей компании разом и каждому по отдельности. Эл соскучился по нам, это было видно. Особенно радовался он за Шефа, который к тому времени нашёл себе девушку по имени Настя, через неделю должна была состояться свадьба. Эл, естественно, был в числе приглашённых.