Книга Смертельный удар, страница 172 – Сара Парецки

Я посидела с минуту, обхватив голову руками. Я хотела только одного — лечь на пол и расплакаться. Вместо этого я заставила себя подняться и сменить полупустую обойму.

Чигуэлл увел свою сестру в смотровую, чтобы обработать ей рану. Я пошла туда взглянуть на Луизу. Когда я стояла над ней, ее дрожащие веки вдруг приподнялись.

— Габриела? — скрипучим голосом выговорила она. — Габриела, мне следовало помнить, что ты не оставишь меня в беде.

Она держала меня за руку до тех пор, пока вновь не погрузилась в сон. Когда ее хватка ослабла, я повернулась к Чигуэллу и сурово потребовала от него:

— Что вы ввели ей?

— Только… только снотворное, — сказал он, нервно облизнув губы. — Только морфий. Она будет долго спать, до следующего дня, вот и все.

Мисс Чигуэлл бросила на него взгляд, полный обжигающего презрения. Казалось, она была слишком измучена, чтобы выразить свои чувства словами. Я установила для нее складную койку, но она продолжала сидеть. Она принадлежала к тому поколению, кто считал неприличным лежать в обществе кого бы то ни было. Она выпрямилась, сидя в кресле, но веки ее опустились, и глаза на бледном лице погасли.

Усталость вкупе с напряженным ожиданием приводили меня в бешенство. Я оглядела свою баррикаду, опять пошла в смотровую, чтобы, прислушаться к хриплому дыханию Луизы, а затем обратно в приемную, чтобы взглянуть на мисс Чигуэлл. Наконец я вернулась к доктору и, приложив свои лихорадочные усилия, попробовала выпытать у него историю произошедшего. В результате услышала недолгий, но весьма неприглядный рассказ. Он так много лет занимался анализами крови на «Ксерксесе», что ухитрился забыть одну мелкую, незначительную деталь: он не ставил людей в известность, что они заболевали. Когда же появилась я с расспросами о Пановски и Ферраро, он испугался. А когда пришли репортеры Мюррея, он и вовсе пришел в ужас. Что, если правда всплывет? Ему грозило не только судебная ответственность за преступную небрежность, но и ужасное унижение в глазах Клио: она никогда не позволила бы ему забыть, что он жил не по жизненным принципам их отца. Это его замечание было единственным, вызвавшим мимолетное сочувствие: беспощадная этика его сестры, должно быть, была невыносима и превращала в ад жизнь бок о бок с ней. Когда его попытка самоубийства окончилась неудачей, он просто не знал, что делать. А потом позвонил Юршак. Чигуэлл знал его со времени своей работы в Южном Чикаго. Юршак пообещал, что если Чигуэлл окажет им услугу — предоставить несложную медицинскую помощь, — то они устроят так, что любые улики против него будут сокрыты.

У него не было выбора, как он тихо пояснил мне, но не своей сестре. Когда он узнал, что им требуется всего лишь, чтобы он ввел Луизе Джиак сильное седативное и присмотрел за ней несколько часов на заводе, он почел за счастье подчиниться. Я не спросила его, что он чувствовал, когда ему предстояло сделать следующий шаг и ввести ей смертельную инъекцию.

— Но зачем?.. — потребовала я ответа. — Во-первых, зачем было записывать все результаты, если вы не собирались давать их служащим?

— Мне приказал Гумбольдт, — пробормотал он, глядя на свои руки.

— Можно было бы предположить это! — не выдержала я. — Но зачем, ради Бога, он говорил вам, зачем все это?