Книга Ожоги, страница 65 – Сара Парецки

— Извини, дорогая тетушка, что потревожила, — сказала я с нежнейшей улыбкой. — Но, по-моему, ты рискуешь назвать безмозглой сучкой старшую консьержку. Это, знаешь ли…

— Виктория, радость моя, что ты здесь делаешь?

— Пришла повидаться с любимой тетушкой. У меня плохие новости, это касается Сериз.

Она смотрела на меня непонимающе, почти с невинным видом. Фиолетовая ночная сорочка все еще была нестирана, от нее исходил удушающий запах пота, смешанный с кислым перегаром. Я подошла к окну и попыталась открыть его — тщетно, слишком уж старательная рука поработала над ним. Я присела на кровать. Пружины изношенного матраса жалобно скрипнули, и одна из них вонзилась мне в ягодицу.

— Сериз? — недоуменно раскрыла глаза Элина. — А что с ней, моя радость?

— Она мертва, — торжественно заявила я. — Полиция вызвала меня сегодня ночью, чтобы опознать тело.

— Мертва? — повторила она громким шепотом. Лицо ее менялось на глазах, от безразличного до оскорбленного — мне показалось, она не знала, что именно нужно изобразить; где-то в промежутке я уловила и мимолетное выражение хитрецы. В конце концов по ее венозным щекам скатилось несколько слезинок. — Виктория, это нехорошо — врываться к людям с такой новостью. Я надеюсь, ты еще не успела обрушить это печальное известие на Церлину? Габриеле было бы за тебя стыдно. Правда, стыдно. А я-то думала, ты приглядываешь за бедной малышкой. Почему ты позволила Сериз сбежать и погибнуть, скажи на милость? — Было видно, что она изо всех сил старается изобразить гнев праведный.

— А она меня не спросилась. Когда я вернулась за ней в клинику, она уже исчезла. Я позвонила копам и попросила поискать ее, но город велик, и работы у них полно. Так вот она и умерла на дне шахты лифта на строительном участке от передозировки наркотика.

Элина поджала губы и покачала головой.

— Это ужасно, детка, просто ужасно! Не выношу, когда на меня обрушиваются такие новости. А теперь уйди, я должна надо всем подумать. И как я скажу об этом Церлине? Спасибо, детка, что потрудилась поставить меня в известность, а теперь иди. Мне нужно побыть одной.

Я стояла и смотрела на нее, держа на лице ту же ласковую улыбку.

— Я сейчас уйду, Элина. Но сначала ты скажешь мне, что вы с Сериз задумали? Какой трюк?

Она выпрямилась и взглянула на меня с видом оскорбленного достоинства.

— Какой еще трюк, детка? О чем ты говоришь?

— А такой, чтобы вытянуть деньги. Ведь вы вместе это придумали, правда?

— Виктория! Бедная девочка еще остыть не успела, а ты уже порочишь ее память. Что бы сказала на это Габриела! — Она нервно запахнула ночную рубашку.

Нет, вы только подумайте, она еще упоминает на каждом шагу мою мать!

— Она бы сказала: «Элина, надо говорить правду. Это трудно, но зато потом хорошо себя чувствуешь». — Габриела верила в очистительную силу признания.

— Как бы там ни было… я не знаю, о чем ты говоришь.

Я покачала головой.

— Нехорошо, Элина. Вы с Сериз явились ко мне тогда ночью с этой историей о пропавшем ребенке. Потом вы обе испарились, должно быть, застеснялись. Если бы вы беспокоились о девочке, уж нашли бы способ со мной связаться.

— Должно быть, у Сериз не было твоего номера телефона. А может, она забыла твое имя.

— Это меня не удивляет. Но от нее только и требовалось — дождаться меня в клинике доктора Хершель, и вот она я — преданная, честная, настойчивая, или как там гласит скаутский девиз? Но у вас было на уме что-то свое. Иначе почему бы ты так упорно отказывалась назвать мне фамилию Церлины?