Книга Полет Пустельги, страница 147 – Сергей Трифонов

Загадкой для меня, думаю, и для многих членов партии, был и на многие годы остался Эрнст Ганфштенгль, красивый двухметровый исполин, умный, чрезвычайно образованный и одновременно веселый, ироничный, непрерывно фонтанирующий шутками, анекдотами, остротами. В ближайшем окружении фюрера за ним закрепилась кличка «Пуци»^[28]. Вообще Ганфштенгль представлял собой яркий, но уходивший в историю тип образованнейшего баварского аристократа. Он родился в состоятельной семье известного в Баварии торговца антиквариатом и американки, чья семья владела сетью крупных художественных салонов и антикварных магазинов в Нью-Йорке, Бостоне, Чикаго, а также издательствами, выпускающими литературу по искусству и архитектуре. Пуци учился в элитной Королевской баварской гимназии императора Вильгельма, окончил Гарвардский университет, получил блестящее образование. Он был женат на американке, имел двойное гражданство. Это и спасло его и Гитлера, укрывшихся в особняке Ганфштенглей, от расправы полиции в день «пивного путча», так как власти запрещали вторжение в жилища иностранцев. По различным сведениям Пуци оказывал большое влияние на фюрера. Он, прекрасно разбиравшийся в изобразительном искусстве, ввел Гитлера в круг мюнхенских художников, архитекторов, искусствоведов. Ганфштенгль мастерски играл на фортепиано, часто исполнял Гитлеру произведения любимого им Вагнера, познакомил фюрера с родственниками композитора. Кроме того, в ранние, самые трудные годы становления партии он помогал ей деньгами, не дав умереть партийной прессе. В Коричневом доме Ганфштенгль выполнял функции руководителя службы по работе с иностранной прессой.

Члены штаба оглядели меня, одетого в синюю форму летного капитана Люфтганзы, с ног до головы, видимо, прикидывая, сможет ли этот парень весьма невысокого роста выдержать физические нагрузки сумасшедшей избирательной гонки по всей Германии. Мне предложили сесть, угостили кофе. Шауб разложил на столе карту Германии, на которой красными кружками были помечены города, где нам предстояло побывать. Но Брюкнер, выразивший одобрение на решение фюрера использовать авиацию, отвлек внимание рассказом о минувшей избирательной кампании.

— Понимаешь, Баур, нам раньше приходилось все время передвигаться либо поездом, либо на автомашинах. Если в вагоне поезда еще можно было как-то постараться и обеспечить минимальные условия безопасности фюрера, то автомашины защитить практически было нечем. Помните, — он обратился к коллегам, — как в Кельне и Бреслау мы заблудились и оказались в городских районах, контролировавшихся коммунистами?

— Да, — подхватил Зеп Дитрих, — тогда мы просто прорывались в кулачном бою сквозь ревущие толпы тельмановских спартаковцев. А сколько ссадин, синяков, шишек и царапин мы тогда заработали!

— Слава богу, остались живы, — буркнул необщительный Шауб.

Отто Дитрих рассказал, как в Нюрнберге в вереницу машин, сопровождавшую фюрера, с крыши сбросили гранату. Она угодила в машину Юлиуса Штрайхера, гауляйтера Франконии. Его там, правда, не было. Но водителя разорвало на куски.

— А в Бамберге, — продолжал он, — когда мы ночью в кромешной темноте, из-за предосторожности не включая фары, возвращались с митинга, из подъездов домов нас обстреляли из пистолетов. Жертв не было, но два лобовых стекла разлетелись, словно брызги. Только руки, да лицо некоторым, — он указал на Зепа Дитриха, — слегка посекло осколками.