Книга Кровь и золото погон, страница 158 – Сергей Трифонов

— Не обижайся, Кузя. В тебе я абсолютно уверен. Просто, брат, жизнь так сложилась, что приходится ежеминутно озираться по сторонам.

Он вкратце поведал Кузе про свою боевую историю на фронтах Великой и Гражданской войн, опустив сюжеты про службу в контрразведке генерала Юденича и участие в налётах на территорию советских Белоруссии и России в отрядах полковника Павловского.

— Да, брат, — восхищённо произнёс Дрын, — пришлось тебе хлебнуть! Ну а чем дальше заниматься собрался-то? Могет, в нэпманы пойдёшь? Мамаша твоя, люди болтают, скоро молочный магазин откроет, масло там, сметану, творог продавать будет. Вот бы ей и в подмогу.

Гуторов налил самогонки, выпили, жадно закусили, закурили.

— Нет, Дрын, с меня торгаш, что со свиньи скакун. Мне бы что конкретное, головой и руками. Обучи меня столярному делу, будем в паре работать.

— Ты, Ваня, думай, что несёшь. Какое щас столярное ремесло? Тут табуретку в неделю наладишь и рад. Народ при большаках-коммунистах ентих, чтоб в могилу их всех разом, обнищал до нитки, жрать людям не на что!

Такой поворот разговора прапорщику понравился. Дрын не за советскую власть, с ним можно сотрудничать. Кроме того, Кузя в городе многих знает, информация к нему стекается отовсюду, это хорошо.

— А про нэпманов ты забыл? А про командиров красноармейских, гэпэушников, партийных и милицейских начальников, совслужащих, — они-то все хотят жить по-новому, в комфорте, словно новые баре?

— Так хто же с ими-то общаться станет, хто нашу продукцию им предложит?

— Вот я, Кузя, и буду предлагать. Я буду не только подмастерьем, но и твоими ушами и глазами в городе и губернии. Уверен, брат, мы наше дело поднимем на ой какие высоты! Кстати, а что в городе за переполох такой, что военные суетятся?

Кузя налил ещё по стакану, выпил, крякнул, занюхал грязным рукавом рубахи.

— А хрен их знает. Одни бают, манёвры какие придумали, другие — будто какого-то атамана с шайкой залётных ушкуйников излавливают, а ушкуйники те будто из-за кордона пришлёпали и всяких пакостей коммунякам натворили.

— Понятно. Ты разрешишь пожить у тебя? Надо оглядеться, прежде чем к матушке наведываться.

Дрын с радостью оставил друга у себя.

Поздним вечером, когда остатки белых ночей превращают надвигающуюся ночь лишь в легкие сумерки, а спёкшийся от жары воздух вначале влажнеет, а затем будто выпаривается и становится свежим, Гуторов всё же решил пробраться к родному дому, хоть глазком глянуть на него, а заодно провести разведку.

Идти было недалеко. Близ дома, где жил, лечился на старорусских водах и творил Фёдор Михайлович Достоевский, стоял двухэтажный, добротный, собранный на века из дубовых плах, крытый крашеным металлом, играющий резными наличниками, отчий дом. По фасаду кустилась сирень, чуть правее четыре высоких и стройных берёзы замыкали границу участка, а на задах, словно лес, густел старый сад с белым наливом, антоновкой и ни с чем не сравнимой осеннеполосаткой.

Ворота были заперты большим амбарным замком, следы копыт и колёс телеги отсутствовали. Свет в окнах не горел. Следовательно, матери давно не было. Если судить по словам Кузи Дрына, она вполне могла отправиться в село Семикопенно за товаром. Там находилась их семейная молочная ферма, чудом уцелевшая в эпоху трагичных потрясений. Пробравшись чуть вперёд, таясь за зарослями прибрежного ивняка, Гуторов заметил слабый свет в маленьком окошке правого торца дома, там была комнатка прислуги. «Интересно, — соображал он, напрягшись, — мать обычно прислугу всегда берёт с собой. Кто бы это мог быть? Сестру и племянницу, живущих у курорта, мать не поселит даже временно в комнате прислуги».