Книга Пощёчина генерал-полковнику Готу, страница 22 – Сергей Трифонов

У приезжего могло создаться впечатление, что в городке только и занимались тем, что пили и ели. Собственно говоря, так оно и было на самом деле. Владельцы и работники магазинчиков и лавок, мастерских по пошиву и ремонту обуви и одежды, мастерских и магазинов ювелирных и скобяных изделий, адвокаты, стряпчие большую часть времени проводили в шинках и других, как говорили в СССР, пунктах общепита. Там, за чашкой кофе или чая, стаканом бимбера или дешёвого вина, кружкой местного пива решались дела, проворачивались сделки, шёл обмен новостями, собирались и распространялись сплетни.

В одном из таких злачных мест, в шинке старого города, решил сделать привал проснувшийся подполковник. По всему, он тут бывал неоднократно, так как хозяин, пожилой еврей, одетый не по погоде в тёмного цвета шерстяную тройку, завидев вошедшего, поднял руки и эмоционально воскликнул:

— Господь праведный! Ты таки послал мне наконец пана полковника!

Шинкарь стряхнул грязным полотенцем со столика на пол крошки.

— Панам офицерам для начала бимбера или только покушать?

Зайцев, секунду подумав, ответил:

— Мне бимбера, ему, – он указал на водителя, – холодного лимонада, а ты, Гордеев, что пить будешь?

Не дождавшись ответа, продолжил:

— А ему пива.

Шинок был неопрятный. Пол устилал толстый слой опилок, стены обшарпанные, засиженные мухами старые литографии, давно немытые стёкла окон. Зато в шинке было прохладно и безлюдно.

Пиво оказалось холодным и приятным на вкус, а поданное жаркое – телятина и картофель, тушённые в сливках, – просто отменным. Пообедав, сержант Батрак, оставил командиров, пошёл охранять машину. Мало ли чего случится. Зайцев, допив остаток бимбера, удовлетворённый откинулся на спинку стула, закурил венгерскую контрабандную сигарету, пачку которых с загадочной улыбкой принёс шинкарь.

— Вы, Алексей Михайлович, не обижаетесь, что я на «ты» перешёл? Вы всё же в сыновья мне годитесь.

— Что вы, товарищ подполковник, мне так приятнее. Непривычно как-то, когда «выкают».

— Ну и ладно. Старайся, Гордеев, всё замечать, делать зарубки в мозгу. Проявляй бдительность, местным никому не доверяй, никому ничего не обещай, не выпивай с ними, остерегайся женской навязчивости.

— Как же так? Мы же их вроде как освободили, и теперь они такие же советские, как и мы! – с горячностью воскликнул Гордеев.

— Не горячись и не шуми так. Освободить-то освободили, но советская власть здесь ещё не окрепла, даже не укоренилась окончательно. Население мысленно живёт там, в несуществующей уже Польше, мыслит прежними категориями, побаивается нас, советских, особенно чекистов и военных, с опаской ожидает репрессий, всеобщей коллективизации, отмены частной собственности и экспроприации имущества. Западная Белоруссия буквально напичкана германскими шпионами и диверсантами, которые ждут своего часа.

— Вы считаете, что война с Германией неизбежна? А как же прошлогодний Пакт о ненападении, расширение взаимной торговли, постоянные заявления наших высших руководителей о дружбе с Германией?

Подполковник пристально поглядел на молодого командира, видимо, оценивая, пойдёт ли тот в особый отдел или нет.

— Знаешь, Гордеев, мне почему-то кажется, ты умный и порядочный человек. Да и награды твои говорят, немало хлебнул там, на финской. Мне не пришлось. После Испании послали учиться в Академию бронетанковых войск, а через полгода отозвали и направили в бригаду, с которой во время освободительного похода дошёл до Бреста. Там нас и расквартировали. А война, дорогой мой, обязательно будет. Не верь нашей трескучей пропаганде. Сталин ведь войны не хочет. Он отлично понимает, не готовы мы к войне. Испания, финская война, да и освободительный поход показали: Красная армия в техническом отношении слаба, танки наши устарели, ты и сам это знаешь. Мизерная часть артиллерии на мехтяге, не хватает автомашин, ещё много чего… Главное же – народ приходит в армию безграмотный, с техникой не дружит. И с командирами большая проблема. Причина, думаю, тебе известна. Будет война. – Зайцев тяжело вздохнул. – И очень скоро будет. Но, гляди, Гордеев, помалкивай, язык за зубами держи. Службу неси исправно, уши держи навостре, головой крути на триста шестьдесят градусов. Устанешь, захочешь пообщаться, заходи ко мне домой. Я один живу.