Книга Полет в неизвестность, страница 37 – Сергей Трифонов

— Спасибо, капитан. Мне искренне жаль, что армейская разведка лишилась такого офицера. Подполковник, — генерал приказал командиру полка, — немедленно составьте наградные документы на Савельева, я подпишу и заберу с собой.

Поздравляя Савельева, начальник отдела контрразведки «Смерш» армии заметил с намеком:

— Вы бы, капитан, вот так же напористее выявляли бы дезертиров, предателей, изменников Родины и вражеских диверсантов. Пользы от вас было бы гораздо больше.

В своем рапорте Савельев никого не обвинил, скрыл факт бегства командиров и бойцов с поля боя, не осудил действия артиллерийских командиров при первом артналете, дал высокую оценку действиям командования полка и батальонов. Его начальству это не понравилось, зато отношение к нему в полку изменилось. Офицеры считали за честь пожать руку необычного особиста…

— Хорошо вас понимаю, товарищ подполковник. — Снигирев закурил с разрешения начальника. — Мне, кадровому пограничнику, много пришлось насмотреться на художества особистов, особенно тех, кто тянул чекистскую лямку с двадцатых — тридцатых годов. Как правило, грубые, циничные, наглые, жестокие, лживые, уверенные в своей безнаказанности, злопамятные — в большинстве своем они оказались совершенно неприспособленными в сорок третьем работать в новых условиях, в новой военной контрразведке «Смерш». Малограмотные, они понятия не имели о структуре, целях и задачах, методах работы абвера и СД, не представляли себе сути контрразведывательной работы, продолжая, как заведенные, клепать дела на командиров и красноармейцев. Подсчитает ли кто-нибудь когда-нибудь, сколько же дивизий они сняли с фронта и отправили на расстрел и в лагеря?

Савельев закурил. «Снигирев, видимо, искренен, не похож он на провокатора», — подумал он.

— Спасибо, Иван Иванович, за понимание. Бурляев, к сожалению, похоже, из тех, о ком вы говорили. Но что делать, кому-то в главке он нужен здесь. — Савельев улыбнулся и подмигнул Снигиреву. — Будем работать с тем материалом, который нам отгрузили. Ну а теперь о деле.

В тот день Бауру было особенно плохо. После утренней перевязки поднялась температура, пот лился ручьем, нательная рубаха, кальсоны и постельное белье промокли насквозь. Ни переодеться, ни перестелить постель он не мог, еще не мог вставать. Почему-то не приходил Миш. Баур позвал санитарку, кое-как объяснил, что мокрому ему совсем плохо, что он не может переодеться. Санитарка выслушала жалобы и, не проронив ни слова, удалилась, принеся вскоре чистое нательное и постельное белье. Положила его на тумбочку и ушла. Она не обслуживала тех военнопленных высокопоставленных генералов, к которым прикомандировали ординарцев. Баур был в отчаянии и до обеда так и провалялся в мокром белье в мокрой постели.

Около часу пополудни явился, прихрамывая, Миш. Вид он имел, мягко говоря, неформальный. Усталое, помятое лицо было все в ссадинах и царапинах. На лбу красовалась шишка, а под правым глазом висел приличный синяк. Миш поздоровался, присел на соседнюю пустую постель, сжал кисти рук, положив их между ног, и, словно нашкодивший ребенок, опустил плечи и голову.

— Что с вами, Миш? Вас что, в бетономешалке держали? — попробовал пошутить Баур.

Миш, словно очнувшись от дурного сна, без слов поднял Баура, раздел его, обтер влажным и сухим полотенцами, переодел в чистое, перестелил постель и, уложив вновь, уселся в прежней позе. Баур не узнал сдавленного и дребезжавшего голоса Миша.