Книга Полет в неизвестность, страница 139 – Сергей Трифонов

В Москве во время торжественного ужина в германском посольстве Гофман спросил военного атташе генерала Кестринга:

— Генерал, что, по вашему мнению, Сталин на самом деле думает о фюрере и нацистской Германии?

Кестринг без всяких сомнений ответил:

— Сталин, пожалуй, один из немногих в России, кто искренне дружелюбен к фюреру и Германии и всегда готов помочь графу фон Шуленбургу и мне. Он неоднократно заявлял нам, и я не сомневаюсь в его искренности, что глубоко уважает фюрера, его политику и немецкий народ. Сталин убежден, коммунистическая система СССР и национал-социализм могут, к взаимной выгоде, вполне уживаться в мире, сдерживая агрессивную политику правящих кругов Франции и Англии.

В Кремль для фотографирования подписания исторического советско-германского пакта пустили Гофмана и Лаукса, фотографа Риббентропа. Молотов, лично знавший Гофмана, представил его Сталину, который сердечно пожал руку фотографа фюрера. Гофману, Лауксу и советскому фотографу разрешили сделать ряд групповых снимков, а затем в кабинет внесли множество бутылок отличного крымского шампанского, холодные закуски и фрукты. Начались тосты. Гофман, улучив момент, подошел с бокалом к Сталину.

— Ваше превосходительство! Для меня большая честь передать вам сердечные пожелания моего фюрера Адольфа Гитлера! Он всей душой надеется лично познакомиться с вами, великим вождем русского народа!

Сталин поднял бокал за фюрера. Гофман сообщил Сталину, что побывал на могиле его жены и был поражен красотой надгробия. Сталин был растроган, велел наполнить бокалы и произнес тост в честь Гофмана.

Тосты следовали плотной чередой. Как показалось Гофману, Молотов уже был пьян, равно как и большая часть немецкой делегации, но Сталин, делавший вид, что пьет со всеми на равных, крепко стоял на ногах.

Один из чиновников германского МИДа тихо похлопал Гофмана по плечу:

— Через минуту надо уходить. Будьте осторожны, профессор, Сталин любит наблюдать, когда его пьяные гости валятся под стол.

В Берлине после доклада Риббентропа фюрер принял Гофмана и потребовал от него изложить свои впечатления.

— Ну, Генрих, давайте выкладывайте, какое впечатление на вас произвел Сталин?

Гофман честно признался:

— Глубокое и очень приятное. В глазах ум и проницательность. Держится доброжелательно и с достоинством, без позерства. Голос мелодичный, мягкий, речь слегка ироничная, с хитринкой, но с уважением к слушателю.

— Он приказывает, — допытывался фюрер, — или приказы облекает в форму пожеланий?

— Сталин дает поручения в форме пожеланий, но в них чувствуется такая внутренняя сила, что они воспринимаются безусловными приказами.

— Кажется, дорогой профессор, — фюрер улыбнулся, — Сталин вас очаровал.

Зная Гофмана, можно предположить долю вымысла в его рассказе. Но в целом, думаю, он все изложил верно.

В шесть утра следующего дня я уже был на аэродроме и руководил подготовкой самолетов в обратный рейс. Мы получили разрешение советских властей на вылет, и, как только на аэродром прибыл рейхсминистр Риббентроп в сопровождении своих коллег и Молотова, немецкая делегация немедленно погрузилась в машины и мы взлетели. Подлетая к Литве, установили радиосвязь с Берлином. Фюрер велел мне лететь не в Оберзальцберг, а в Берлин, куда после краткой посадки для дозаправки в Кенигсберге мы прибыли через пять часов после вылета из Москвы. Фюрер безотлагательно принял Риббентропа, а меня срочно вызвал к себе рейхсфюрер СС Гиммлер.