Книга Крушение Турмфальке, страница 55 – Сергей Трифонов

Удет был моим ровесником, такого же невысокого роста, как и я, крепкого телосложения с почти квадратной фигурой, крупной головой. Я всегда его считал своим боевым товарищем, но другом никогда. Весельчак и повеса, шумливый заводила громких кутежей, в которых принимало участие множество лётчиков-однополчан, в том числе и Геринг, он, как я позже узнал, также не стремился к сближению со мной, считая меня сухарём, педантом, царедворцем и «паркетным» пилотом, обслуживавшим нужды сильных мира сего. Но с Мильхом они дружили.

Геринг осенью назначил Эрнста Удета инспектором истребительной авиации министерства, добившись вскоре присвоения тому чина полковника. Я, безусловно, могу ошибаться. Возможно, я крайне необъективен и имею предвзятое отношение к Удету, но никто меня не разубедит в том, что его приход в пору создания и бурного развития военной авиации рейха стал исходным пунктом начала крушения люфтваффе.

В конце января тридцать пятого моя эскадрилья пополнилась двумя самолётами «Focke-Wulf FW-200C Condor». Безусловно, это событие знаменовало переход на совершенно иной уровень обслуживания высших лиц рейха. «Кондор» развивал скорость более 300 километров в час, имел убирающееся шасси, в двух его салонах могли комфортно разместиться двадцать пассажиров. В конце самолёта располагался туалет с умывальником, а в передней части – буфет с холодильником, кофеваркой и электроплитой, закрытые полки для посуды. Передний салон, оборудованный сейфом, креслами, двумя столами и маленьким диваном, предназначался для фюрера.

Новая машина, как я уже говорил, превышала в скорости привычную «Ju-52», время полёта из Берлина в Мюнхен сократилось до полутора часов, чему фюрер был очень рад. Он часто подшучивал над Генрихом Гофманом:

— Вы, профессор, ещё не успеете опорожнить и полбутылки коньяку, как нам в Мюнхене подадут порцию баварских сосисок с пивом.

В последний четверг февраля, когда я на аэродроме в Гатове проводил инспектирование второго экипажа «Кондора», к самолёту подъехала машина охраны и вышедший из неё офицер СД вручил мне пакет. В нём оказалась телеграмма, подписанная моей матерью и содержавшая три слова: «Сегодня скончалась Доррис». Был ли я ошеломлён, раздавлен, низвергнут в пропасть? Нет. Я ожидал, что это рано или поздно произойдёт. Я немедленно выехал в Берлин. Фюрер, уже извещённый Зепом Дитрихом о случившемся, принял меня немедленно.

— Ганс, прими мои искренние соболезнования. Доррис была замечательной женщиной. Нам всем будет её не хватать. Бери любой самолёт и немедленно отправляйся домой. Я уже отдал все необходимые распоряжения обер-бургомистру Мюнхена об организации достойных похорон Доррис.

Похороны прошли скромно, были только родные, представители городских властей Мюнхена и баварской организации НСДАП. По настоянию Ганса, брата Доррис, католический священник отслужил панихиду.

Я не желал оставаться в доме, ставшем пустым и холодным. После похорон я поручил своему адвокату подыскать для нас новый дом в предгорьях Альп, обязательно на берегу озера, невдалеке от какого-либо военного аэродрома.

В середине мая фюрер направил своего заместителя по НСДАП, рейхсляйтера и моего большого друга Рудольфа Гесса в Швецию, велев мне лично доставить его на самолёте «Ju-52». Полёт выдался непростым, над Балтикой стоял густой туман, слегка развеявшийся только у Мальмё. К вечеру мы приземлились на военном аэродроме у местечка Вестерос, неподалёку от Стокгольма. Нас встречали ряд официальных лиц правительства и несколько генералов, с которыми Гесс провел трёхчасовые переговоры в здании администрации аэродрома.