Книга Крушение Турмфальке, страница 149 – Сергей Трифонов

— Ну, а что двигатель?

— А форсированный двигатель «Jumo-004F», должен вам сказать, взаправду очень хорош. Экономичен, безопасен, надёжен. У нас ведь боятся правду-матку. Не признают немецкого превосходства в авиации, и особенно в авиамоторостроении, не желают учиться у немцев. Ох, что-то меня опять понесло по 58-й. Ну, как пить дать, припаяют новый срок!

— Да хватит вам, Глеб Сергеевич, ёрничать. Сами знаете, сам Абакумов за вас хлопотал. Кто припаяет-то?

— Ну, так вот. Ежели мы найдём этот двигатель или конструкторскую документацию на него, будьте уверены, на его основе мы создадим целую линейку более совершенных турбореактивных двигателей для всех типов самолётов, от истребителя и штурмовика до бомбардировщика, разведчика и транспортника. И сэкономим при этом десятки миллионов народных рублей.

— Спасибо, Глеб Сергеевич. Вот вы с майором Снигирёвым и займётесь поисками двигателя, а заодно и документацией. Спасибо за помощь.

Послеоперационный период проходил тяжело. Рана кровоточила и гноилась. Держалась самая отвратительная температура – 37,2°. Баур, терпеливо переносивший фантомные боли в ноге, периодически впадал в забытье. Но его здоровое сердце и крепкий организм упрямо боролись с недугом. Безусловно, ему помогал медперсонал лагерного госпиталя. Ежедневные инъекции, чистка раны растворами и перевязки, усиленное питание, – можно ли было всё это представить в гитлеровских лагерях в отношении советских солдат и офицеров? Но Баур об этом и не думал, полагая, что русские медики должны были считать за высокую честь лечить и обслуживать его, личного пилота Гитлера, одного из лучших пилотов Германии, группенфюрера СС и генерал-лейтенанта полиции.

Он ни минуты не сомневался в истинности гитлеровского похода на Восток, в правомерности уничтожения русских городов и сёл, гибели и порабощении миллионов советских граждан. Он, ещё полуживой, медленно осознававший неволю военнопленного, продолжал оставаться убеждённым нацистом, был уверен в возрождении своей страны, в скором развале союзнической коалиции. И эти вера, убеждённость и надежда придавали ему дополнительные силы.

До середины июня Баур написал восемь писем: три жене, два матери, по одному сестре, зятю и своему мюнхенскому адвокату Бюхнеру, которого просил осуществлять юридический надзор за недвижимой собственностью его семьи и иметь отношения с американскими оккупационными властями. Супруге и матери он дал наказ – в случае форсмажорных обстоятельств перебраться в их новый дом в Ампфинге, приобретённый в сорок втором году. Ни на одно из писем он не получил ответа и однажды, во время очередного прихода к нему капитана НКВД с каким-то новым опросным листом, спросил:

— Господин капитан, почему я не получаю ответов на мои письма родственникам? За месяц я их отправил восемь. Неужели так плохо работает почта союзников?

Капитан, бросив мрачный взгляд на Баура, нехотя ответил:

— Почта американцев не подчинена органам НКВД. Возможно, ваши родственники в настоящее время не проживают по указанным адресам. Но я постараюсь выяснить.

От Миша Баур узнал, что лагерная цензура очень строга, особенно в отношении офицерских писем.

— Недавно, господин группенфюрер, я узнал, подслушав разговор русских охранников, вот такую вещь: СС от рядового до генерала цензурируются особым образом. Как я понял русских, в этих письмах советская секретная полиция ищет какие-то тайные знаки на волю, к скрывшимся от союзников высшим руководителям СС и СД, а также зашифрованную развединформацию.