Книга Последнее слово шамана, страница 36 – Иван Цуприков

— Миша, ты меня слышал? – громко спросил Виктор. – Я сказал, нельзя стрелять.

«На этой ветке нет, – осмотрев одну из них, пришел к выводу Михаил. – На этой – тоже. А это, а это». – Взгляд Михаила остановился на сдвоенных ветках, трущихся друг о друга. С минуту не сводил с них глаз и никак не мог понять, это птица или нет.

— Ты меня слышал? – Муравьев стукнул Михаила по плечу.

— Та, та! – поднял вверх свое ружье Степнов.

— Сегодня еще нельзя стрелять. Ты пропал в лесу. Кузя сказал. Да? Ты пропал вообще, помнишь?

— Та, та, – закивал головой Михаил.

2

Обещанного часу для отдыха Виктор так и не дал Михаилу. Снова Муравьеву показалось, будто за ними кто-то следом идет. Как это он чувствует, не признался. Быстро собрались и тихонько пошли по только Муравьеву известной тропке.

Пройдя выруб, плотно заросший березняком с ольхой, молодой сосной с можжевельником, пошли по «мокрому» лесу, расположенному в низине. Здесь деревья – тонкоствольные ель с сосной, мокрыми кажутся. Кора у них черная. Зеленый мох в сухом болоте, как ковер мягкий и высокий, через секунду там, где продавишь его ногой, быстро поднимается и скрывает твой след.

Удивительно. Сколько Михаил в таких местах ни бывал, а на это никогда не обращал внимания. А вот теперь идет следом за Виктором и видит все это.

Правда, идти тихо по такому болоту не получается, местами стоит вода подо мхом и травой, чавкает. Где-то на ветку наступаешь, но она мокрая, не лопается, но издает какой-то протяжный звук, похожий чем-то на крик испугавшегося или раненого зайца. Пусть все это происходит не так уж и громко, но если за ними кто-то следом идет, может все это слышать.

Боясь этого, Михаил часто оглядывался, смотрел по сторонам, но ничего, кроме стволов деревьев, не видел.

— Давай, давай, не отставай, – торопил Михаила Виктор.

И тот снова ускорял шаг, сильнее и сильнее хлюпая по зеленому мху, проваливаясь глубже и глубже в его пучину. Ноги устали, и еще как! Особенно бедра. Создается такое впечатление, что они внутри наполнились цементным раствором и вот-вот превратятся в какие-то бетонные формы, которыми Михаил уже не сможет не то что управлять, а даже передвигать их.

И рюкзак тяжелее и тяжелее становится. Хорошо, что он не нажал тогда на курок и не убил глухаря. Ему бы пришлось еще и его тушу трех-пятикилограммовую на себе тащить. Виктор бы его не взял, у него и так рюкзак огромный. Чего только в нем нет: и патроны, и дробь с порохом, и соль, и медвежий жир, и сухой спирт, и спирт, и фляга с какой-то микстурой для Михаила, и…

Вспомнилось, как в Афганистане, когда они в горы уходили на несколько дней, чего только с собой ни несли кроме сухого пайка и патронов, да еще и бронежилет на себе, мины или ленты с патронами для пулемета… А еще ему, молодому, «дед» подсунул на всякий случай десять коробок с автоматными патронами да три гранаты. А Мишка тогда, запуганный старшими товарищами, что может в бою ему и этих боеприпасов не хватить, брал что давали. И если бы сержант, его командир, это вовремя не увидел, то тащил бы на себе всю эту тонну.

Но, спасибо командиру отделения, увидел и наехал, как полагается на «бойцов», оставшихся в казарме в ожидании борта, на котором они вот-вот улетят в Союз на дембель.

«Хорошо не убил глухаря…» – громко хрустнул сухой веткой Михаил.