Книга О, мой бог... или вынеси меня, если сможешь!, страница 26 – Надежда Мамаева, Мира Вишес

— У меня очень большая депрессия.

Расплатившись (деньги таяли на глазах, но я старалась не думать об этом), я поспешила обратно. Снова прокралась мимо миссис Эпплбаум и влетела в свою комнату, едва не рассыпав покупки.

Вис сидел на моей кровати и читал мои записи.

— Ты рылся в моих вещах! — возмутилась я, ставя корзину на стол. — Без спроса!

— Я спросил, — заявил он, не отрываясь от блокнота. — Ты не ответила. Я счел это молчаливым согласием.

— Я отсутствовала! Ты не мог меня спросить!

— Это детали.

Я застонала и начала выкладывать еду. Спорить с ним было все равно что бодаться с горой — гора останется горой, а у тебя просто заболит голова.

— Садись есть, — велела я. — И положи блокнот. Это вообще-то мои черновики.

— Я заметил, — Вис наконец оторвался от записей, — у тебя интересные наработки. И очень смешные ошибки.

— Какие ошибки? — Я чуть не подавилась пирожком.

— Этот иероглиф, — он ткнул в оный пальцем, — ты переводишь как «смерть», а он означает «перерождение». Такой завиток в древнекайрийском символизирует цикличность, не конец.

— Откуда тебе известно?

— Интересуюсь историей.

— Охранник, который интересуется историей, владеет боевой магией, знает древние языки и таскает в сумке бинты трехтысячелетней давности?

— А что такого?

Действительно! Совершенно ничего.

Вис стащил с тарелки кусок сыра и снова углубился в мои записи. Я же ела, поглядывая на него с подозрением. Но волчара оказался настоящим кладезем. Знал древнекайрийский! Более того, чувствовал тонкости грамматики, как структуру магического плетения. Различал диалекты, что считались утерянными. Над которыми, между прочим, бились целые кафедры. Явно не выдумывал — все во многом совпадало с моими научными знаниями, которые были довольно узкоспециализированными. Такое с ходу не наплетешь, не зная подробно контекста.

— Откуда у тебя столько информации? — не выдержала я. — У меня был доступ в архивы трех стран, и я нигде не встречала такого детального разбора.

— В частной библиотеке. Очень старой. Она не сохранилась.

Вис отвел глаза, и я поняла, что дальше спрашивать бессмысленно.

Мы проработали до самого вечера. Я писала, он поправлял, методично разбивая мои аргументы. Я злилась, он спокойно ждал, пока я выпущу пар и опять начну слушать. Это было… необычно. Приятно. За последние несколько лет я привыкла, что любой диалог о моей работе превращается в допрос с пристрастием (если собеседником был профессор Уортон) или в вежливый зевок (если я пыталась что-то объяснить друзьям). А тут — человек меня понимал и мог дополнить мои мысли. Спорить с ним было интересно.

— Почему ты вообще всем этим занимаешься? — спросил он, когда я в очередной раз склонилась над черновиком. — Ты могла бы выбрать другую специальность. Более прибыльную. Или более спокойную. Зачем тебе эти камни, иероглифы, пыльные раскопки?

— Наверное… назло, — пробормотала я. — Бесит, что женщина якобы не может быть серьезным ученым. Когда я разорвала помолвку с женихом, матушка сказала, что я испортила себе жизнь. А профессор Уортон, мой научный руководитель, два года как ворует мои статьи и ставит свое имя первым.

Я замолчала, удивляясь собственной откровенности. Но Вис слушал — не перебивая, не вставляя дежурных «как жаль». И от этого хотелось говорить дальше.