Книга Сахарная империя. Цена перемен, страница 89 – Юлия Арниева

У окна Эдмунд, не дождавшись кареты, потерял интерес и, повернувшись, неспешно побрел обратно к матери, на ходу зевая и кулачками протирая глаза.

Граф хранил молчание. Наконец он медленно, с видимым усилием поднялся, опираясь на набалдашник трости, тоже подошел к окну и застыл к нам спиной, устремив взор на парк.

Когда он обернулся, лицо его вновь обрело выражение ледяной непроницаемости, и лишь морщины у рта прорезались глубже обыкновенного.

— Эти бумаги будут подвергнуты надлежащей проверке, миссис… — произнес он, глядя на мальчика, который уже снова устраивался на диване возле матери. — И если подлинность их подтвердится… мальчик займет в этом доме то место, какое принадлежит ему по праву рождения.

— Я… я не смею просить, милорд.

Я видела, что силы окончательно оставляют ее, а ребенок едва держится от усталости, и проговорила, прерывая затянувшийся допрос:

— Миссис Хавершем, покои в южном крыле просторны, но их только начали протапливать, и потребуется время, чтобы выгнать оттуда сырость. Я прошу вас и вашего сына спуститься с нами к обеду.

Берит растерянно взглянула на меня, а затем на сонного Эдмунда:

— Благодарю вас, миледи, но… Эдмунд еще слишком мал для общего стола. Я бы не хотела нарушать приличия вашего дома.

— В Хавершем-холле приличия не пострадают от проявления простого гостеприимства, — мягко, но не допускающим возражений тоном отозвалась я. — И сегодня они требуют лишь одного: чтобы утомленный дорогой ребенок был сыт и согрет. Отложим строгости до завтрашнего дня.

Я распорядилась подать обед в малую столовую раньше обыкновенного и накрыть стол на пятерых. Когда четверть часа спустя мы перешли в столовую, Фентон уже разливал суп. Мистер Радд, спустившийся из своей чертежной с пальцами, потемневшими от графита, замер на пороге при виде незнакомцев, но граф коротким кивком указал ему на его привычное место, и инженер, сдержанно поклонившись, сел за стол.

Обед вышел тягостный. Граф молчал, почти не притрагиваясь к перепелкам, и все смотрел на внука — украдкой, исподлобья, словно боялся неосторожным движением разрушить это наваждение. Берит сидела безупречно прямо, но ела мало и через силу. К перемене блюд она и вовсе перестала есть, лишь бесцельно ломала тонкими пальцами хлеб. На бледных скулах ее проступил нездоровый, лихорадочный румянец, дыхание было частым и поверхностным, словно глубокий вдох причинял ей физическое страдание.

Бремя беседы пришлось взять на себя нам с Раддом. Инженер, чуткий к механизмам и совершенно глухой к тонкостям светских драм, инстинктивно почувствовал неловкость общего молчания и со свойственной ему прямотой поспешил заполнить пустоту разговором о делах.

— А мы решили, миледи, на вытяжной трубе ставить тот самый лепесток, — объявил он, принимаясь за говядину. — Я еще раз все пересчитал перед обедом. Выйдет надежно.

— Прекрасно, мистер Радд, — отозвалась я с живостью большей, чем заслуживал разговор о водопроводе. — А остаток грунта под линии уже прогрелся?

— Еще дня два, и можно пускать людей с лопатами. — Он повернулся к графу с простотой, которую Артур прощал ему одному в этом графстве. — Ваше сиятельство, я тут придумал еще одну штуку для слива. Если тот же лепесток закрепить иначе…

Он принялся объяснять, чертя в воздухе пальцем траекторию течения воды, и граф, к моему облегчению, ухватился за эту нить. Он стал переспрашивать, заворчал, принялся спорить, и за привычной перебранкой о чугуне и давлении тягостное оцепенение рассеялось.