Книга Родинка на линии судьбы, страница 77 – Лина Богданова

В школе Дора Лазаревна страдала по-своему. Глотала таблетки от давления и совершала массу оплошностей. То бумаги где-то оставит, то журналы перепутает.

— Ничего не могу с собой поделать, — плакала она в кабинете директора. — Хоть увольняйте! Девочка и днём, и ночью перед глазами стоит. Будто совета просит. Или зовёт куда-то. У нас без неё сразу всё под откос пошло: и санитарное состояние, и олимпийское спокойствие учителей. Раньше до первого урока и списки отсутствующих оформят, и класс к уроку подготовят, а теперь до полудня валандаются. Да по углам шепчутся.

— Да, упустили мы сокровище, — почёсывал затылок Иван Иванович. — Брильянт в сто карат прямо в руки ложился, а упустили. Не прощу себе никогда.

— Кому что, а лысому… — злилась Дора Лазаревна.

— Не лысый, и слава Богу! — огрызался директор. — А что говорю, то знаю. Прояви я настойчивость — хотя бы раз в жизни — девочка осталась бы с нами. И брату в радость, и делу на пользу. Переживаю, конечно, но нутром чую: всё в порядке с девочкой. Ну, или почти в порядке. Может, ещё одну вылазку устроим? Коллектив только за.

— А толку? Мы с оцеплением три раза всю округу прочесали. Знать бы, где искать. А так… Вон Серёжа с Олегом все выходные в тайге пропадают. Карту составили. И ни следочка не нашли. Вертолёт прямо по макушкам кедровым летал. Как в воду канула…

— Ну, даст Бог, отыщем, а не даст… Они парни ушлые, зубастые. Палец покажи — хирургу новый пациент. Раз цель поставили, докопаются до истины. Только бы во благо. Вон капитан как переживает, никудышный из него теперь боец. Поддерживаешь хоть по-соседски?

— Пытаюсь. Да и недолго ему осталось… — Дора промокнула глаза марлевой салфеткой и отвернулась к окну.

— Ты о чём? — насторожился Иван Иванович.

— Да ходят слухи… В Афган парней наших забирают. Отдельная группа формируется. В начале октября уже там будут. Горе-то какое…

Николаев крякнул, тяжело поднялся и подошёл к окну. За последнее время он заметно сдал. Осунулся. Поседел. Коллеги сочувствовали шефу — старший сын с весны воевал в Афганистане. Письма приходили редко. А за лето отец не получил ни одного.

— Много вы, бабы, знаете, — проворчал он, нарочито внимательно разглядывая школьный двор. — Я говорю: много вы знаете! Ни одна военная тайна мимо не просквозит! Откуда, спрашивается, такие сведения? Пытаете вы мужей своих, что ли?

— Наливай, что ли, Иваныч, — в тон начальнику отвечала Дора, — хлебнём за здоровье добрых людей. Уж больно муторно на душе. А что мужей касается… Никого мы не пытаем. Больно надо! Сами вы на каждом шагу раскалываетесь. О постели я вообще умолчу. Держать язык за зубами не умеете. Хуже баб, честное слово!

— Но-но! Прошу не сравнивать! — дверка дальнего шкафчика обиженно скрипнула.

Дора усмехнулась — шеф снизошёл к просьбе дамы. Вытянула из кармана мятую шоколадку и яблоко, принялась колдовать над немудрёной закуской.

— А я, кстати сказать, не замужем, — оставила она за собой последнее слово в споре.

— Ты о чём?

— А о том, что мы своих мужей пытаем.

— Ну, Дорка, умеешь ты начальство в угол загонять. Стаканчики захвати на верхней полке. Так и быть, по глотку примем. И прости дуралея старого. Не хотел обидеть, к слову пришлось.

Женщина расставила стаканы, разломила найденный на той же верхней полке бутерброд. Выдохнула до хруста в позвоночнике.