Книга Пончик с озорным прицепом, страница 44 – Инга Максимовская

из туалета.

— А в постельку уложишь? — снова эта его издёвка вечная. Я его ненавижу. Ну, ненавижу же. Я

так устала, просто нестерпимо.

— А знаешь что? Сам спустишься. Мне надо к сыну.

— Я упаду. Расшибу голову и останусь у тебя навечно. Будешь вытирать мне слюни и кормить с

ложки.

Я закрываю дверь туалета и опускаюсь на пол. Раскидываю в стороны руки и ноги. Смотрю в

потолок. Я его НЕНАВИЖУ?

— Эй, ты где там? Я пописал. Слушай, не будь злюкой. Помоги натянуть штаны. Ну правда.

Одной рукой не получается. Штанцы у тебя отвратные. Не на резинке, на шнурке. Кто этот фасон

придумал — руки бы оторвать. Понка, я доплачу за эту услугу.

— Да пошёл ты, — шиплю я, даже не думая подниматься с пола. А зря. Дверь распахивается.

Даров делает шаг, замечает меня, взмахивает руками...

ГЛАВА 24

ГЛАВА 24

ИгорьДаров

— У тебя разбита губа, — шепчу я, вдыхая аромат женщины, смешанный с тонким металлическим

запахом. Кровь тоненькой струйкой стекает на щеку Дашки.

— Слезь с меня, Даров, — стонет она. Что же ты наделала, Понка? Почему? Променяла меня на

мужика, который никогда тебя не любил. Которому не нужна была. Свою жизнь испоганила, меня

сломала. Столько воды утекло. А я сейчас валяюсь в крохотной прихожей на женщине, о которой

ни на минуту не забывал семь лет. Веду себя как козел, хотя теперь это моя обычная жизнь. И

не могу ее простить. Мщу за то, что я просто ей не нужен. Куда она смотрит? Черт. Проклятое

кольцо болтается перед ее глазами. Ее кольцо. Должно было стать. — Что это у тебя? Ты женат?

Господи, ну конечно.

— Это что-то меняет? — хмыкаю я. Раньше-то ее такие мелочи не особо смущали. Препод, с

которым она мне рога наставляла, тоже не был холостым. — Дарья, я думал, ты более

прогрессивных взглядов. Жена не стена...

— …обойти можно? — резко перебивает она, и в голосе уже нет ни стона, ни слабости — только

злость. — Ты всегда был таким или стал после?

Я усмехаюсь, хотя внутри неприятно дергает. Слишком точно бьет.

— После тебя, Понка. Всё после тебя. Хоть потоп.

Она замирает подо мной, перестает вырываться. Только смотрит — пристально, будто пытается

найти в моем лице того парня, которого когда-то знала.

— Не называй меня так, — тихо говорит она. — Знаешь же, что я терпеть не могу эту утиную

кличку.

— Правда? — наклоняюсь ближе, почти касаясь ее губ, чувствуя тот самый металлический вкус

крови и что-то еще… старое, забытое. — А я думал, ты ее обожаешь. Думал, что таешь, когда я

так тебя называю. А оказывается, ненавидишь.

— Ненавижу. И тебя тоже ненавижу.

Ее пальцы сжимаются у меня на плечах. Не от нежности — от злости. Впиваются ногтями мне в

плечи. Боль отрезвляет, помогает снова стать собой.

— Ты ничего не знаешь.

— Так расскажи, — шепчу я, хотя сам не уверен, хочу ли слышать.

Тишина зависает между нами — тяжелая, как семь лет молчания.

— Слезь, — повторяет она уже спокойнее. — Пожалуйста. И никогда больше не смей до меня

дотрагиваться. Никогда, слышишь. Не приближайся ко мне.

И это «пожалуйста» бьет сильнее, чем любой крик.

Я отпускаю ее резко. Будто обжигаюсь. Халат на груди Дашки расползся. Дурацкий халат. Кожа

ее белая, покрытая россыпью рыжих веснушек... Черт. Она изменилась, конечно. Но она осталась

Дашкой. Дашкой, которая меня уничтожила, а теперь строит из себя оскорбленную невинность.