Книга Цвет любви – МЫ, страница 152 – Анна Евдо

— Ты напоролся на зазубренный колышек-маячок. Он порвал футболку и разодрал до крови целую полосу от лопатки до выступа плеча. Вроде бы неглубоко. Сейчас промоем и узнаем.

— Горит так же, как стёсанные об асфальт колени, – хрипловато ответил Клим, полностью снимая испорченную футболку, и пересёкся с диковатым взглядом Авроры, в котором расплескался безумный ужас и смущение, вызванное то ли её личным чувством вины, то ли голым торсом перед ней. – Значит, поверхностная фигня. Так что не волнуйся и прекращай дрожать как осиновый лист.

Она с трудом сглотнула и кивнула ему, не пытаясь выдавить даже подобия улыбки:

— Прости.

Клима окатило с головы до ног её искренним раскаянием. Рора точно испугалась возможного падения, но сейчас она излучала страх именно за него. Видимо, все женщины в её семье склонны поддаваться первобытному зову, заставляющему позаботиться о близком.

Баба Аля, мелкий воробей, который становится орлицей над своими орлятами.

Мать Роры, которую ведёт бешеный природный материнский инстинкт.

Аврора, которая расправляет крылья над всеми, кто потерялся, разуверился или забыл, что такое доброта.

Вдруг вся мощь их отдачи, помноженная на тройное пристальное внимание, обрушилась на Клима. Он к такому не привык, поэтому просто прикрыл глаза и, скрипнув зубами, до боли стиснул челюсти, чтобы не начать сопротивляться и не ляпнуть что-нибудь не к месту.

Его мать никогда с ним не носилась, даже когда они жили вместе. Она всегда первым делом ругала его за то, что он опять убился. Бабушка порой лохматила ему волосы, целовала украдкой или трепала по плечу, воспитывая характер и не разводя телячьих нежностей. Мила считала, что его всё это раздражает, воспринимала и уважала как проявление сухой мужской сдержанности.

И вот он сидит на земле во дворе, где знаком каждый камень, комкает в руках смятую футболку и чувствует, как мать Роры капает антисептик ему на спину и невесомо промакивает сложенным в несколько слоёв бинтом. Стоит ему едва заметно вздрогнуть, как Аврора тут же дует на его полыхающую огнём кожу, пока баба Аля обрабатывает ссадины на руке внучки и серьёзно приговаривает им обоим глупую присказку для малышей: «У кошки боли, у собачки боли, а у моих ребяток заживи». Клим слушает её и жмурится, чтобы что-то явно сырое и свербящее не проникло из переносицы в глаза, а из них не сбежало наружу. Он напоминает себе о том, что давно не ребёнок, но менее трогательным, а самое главное, менее действенным детский заговор не становится, потому что звучит в его голове уже голосом бабушки, которая вроде бы шутливо, но неизменно шептала его над всеми синяками внука.

— Этих друзей сейчас ставить будем?

Клим открыл глаза. У него перед носом оказалась коробка с фонариками, которую держал Колос, расставшийся наконец-то с кувалдой.

— Давай уже завтра утром, а то сослепу в потёмках кто-нибудь обязательно или в верёвках запутается, или на деревяшки напорется, – ответил Клим и с удивлением обнаружил, что копошащийся вокруг народ попритих и поглядывает наверх.

Не успел он высмотреть, что все выискивают в липовых ветках, как над головами зажглись сотни мелких огоньков. Листья превратились в прозрачное кружево. Домики среди них как будто ожили.

— Ого… – начал, но не закончил Клим.