Книга Синдром отмены, страница 84 – Виктория Сталь

— Пойдём? — спросила она.

— Пойдём.

_____

И они пошли, через лес, через мокрую траву, через тишину. Впереди был день. Последний спокойный день перед тем, как всё начнётся заново: побег, погоня, Марта, Александр, месть. Но пока, пока они шли, держась за руки, и солнце поднималось над лесом, и где-то в кронах запевала первая птица.

Ручей был именно там, где сказал Кирьян, в десяти минутах ходьбы от дома, в ложбине между двух холмов. Вода была прозрачной, ледяной и пахла талым снегом, где-то выше по течению ещё лежали остатки зимних сугробов. Эля опустилась на корточки, зачерпнула воду ладонями, умылась. Холод обжёг кожу, но это было приятно, отрезвляюще, живо. Она фыркнула, отряхнула капли с лица и обернулась к Герману.

— Попробуй. Вкусная.

Он наклонился, зачерпнул воду. Выпил. Кивнул.

— Хорошая.

— Ты всегда такой немногословный?

— Да.

— А со мной?

— С тобой меньше. Но всё равно.

Она рассмеялась.

— Ничего. Я разговорю тебя. У меня талант.

— У тебя талант ко всему, — сказал он серьёзно. — Ты заставила меня говорить. Чувствовать. Спать по ночам. Ты перепрограммировала цербера. Это впечатляет.

— Я не перепрограммировала. Я просто тебя люблю. Остальное побочный эффект.

Она села на поваленное дерево, старую сосну, вывороченную бурей много лет назад. Похлопала ладонью по стволу, приглашая его сесть рядом. Он сел.

— Знаешь, о чём я думаю? — спросила она.

— О чём?

— О том, что будет после. Когда всё закончится. Когда Александр будет мёртв, когда мы найдём Марту, когда опасность уйдёт. Чем мы будем заниматься? Где жить? Как жить?

— Я не думал об этом.

— А ты подумай. Это важно. Месть, это не цель. Это средство. Цель, жизнь после. Ради чего мы всё это делаем, если не ради того, чтобы жить?

Он помолчал. Потом сказал:

— Я хочу дом.

— Дом?

— Да. Настоящий. Не убежище. Не конспиративную квартиру. Дом. С печью. С окнами в сад. С крыльцом. Чтобы ты выходила на крыльцо по утрам и пила чай.

— И чтобы ты был рядом.

— Да. Всегда.

— А кто ещё? Кирьян и Мика?

— Если захотят. Дом большой. Места хватит.

— А Марта?

— Марта обязательно. Она будет как бабушка. Я не знаю, что такое бабушка. Но, наверное, это когда старая женщина печёт пироги и рассказывает истории.

— Примерно так, — Эля улыбнулась. — А дети?

Он замер. Повернулся к ней.

— Дети?

— Ну да. Когда-нибудь. Может быть, не сразу. Может быть, через год. Или два. Или три. Но когда-нибудь. Ты бы хотел?

Он долго молчал. Потом сказал, медленно, как будто каждое слово было драгоценным:

— Я не знаю, могу ли я быть отцом. Меня не учили. Я не знаю, как растить детей. Я знаю только, как убивать.

— Ты не знал, как целовать. Научился. Не знал, как обнимать. Научился. Не знал, как спать рядом с женщиной. Научился. Отец, это не профессия. Это любовь. А любить ты умеешь. Я знаю.

Он посмотрел на неё. И в его глазах было что-то, чего она никогда раньше не видела. Надежда на будущее. Не на месть. Не на выживание. А на жизнь. Долгую. Тихую. С детьми, с домом, с ней.

— Я бы хотел, — сказал он. — Детей. Если ты захочешь. Если это будет безопасно. Если...

— Герман.

— Что?

— Просто «да». Скажи «да».

— Да.

— Вот и всё. Никаких «если». Просто «да». Остальное решим по ходу.

Он кивнул. И впервые за всё время их знакомства улыбнулся. Не уголком рта. Не намёком. А по-настоящему. Кривовато, неловко, непривычно, но по-настоящему. И от этой улыбки у неё перехватило дыхание.