Книга Синдром отмены, страница 7 – Виктория Сталь

— Он умрёт, — закончил Кирьян.

— Нет. Хуже. Он перестанет быть человеком. Совсем.

Кирьян затушил сигарету. Медленно.

— Поэтому мы её вытащим.

— А если не успеем?

Кирьян поднялся из-за стола. Прошёлся по кухне, три шага туда, три обратно. Остановился у окна.

— Тогда я не завидую Александру Романову.

Мика фыркнул. Но в его смехе не было веселья.

— Знаешь, что самое паршивое?

— Что?

— Он просил прощения. Там, в коридоре. Я ему сказал про «спасибо», а он сказал «прости». Еле выговорил, у него челюсть не работает нормально. «Прости». Шёпотом. За что «прости»? За то, что я его штопал? За то, что мы его вытащили? Или за то, что он вообще существует и доставляет кому-то неудобства?

Кирьян обернулся. Мика сидел, опустив голову, и вертел в пальцах пустую кружку.

— Он сказал «прости»?

— Ага, — Мика поднял глаза. — И это было страшнее, чем если бы он меня ударил.

Кирьян ничего не ответил. Снова сел за стол, достал ещё одну сигарету. Закурил. Дым закружился под лампочкой.

— Знаешь, почему я его вытащил? — спросил он после долгой паузы.

— Потому что он тебе нужен для плана?

— Нет. План, это потом. Я вытащил его, потому что должен был, — Кирьян стряхнул пепел. — Это было давно. Когда я ещё сам выходил в яму. Меня тогда только-только бросили в бои, молодой, злой, глупый. Думал, что круче меня только пуля. А потом меня поставили против Гнилого.

— Гнилого? — Мика приподнял бровь.

— Здоровенный детина. Под два метра ростом, косой размах, как у медведя. Организаторы ямы берегли его для «праздничных» боёв, когда публика хотела крови. Он не просто убивал, он ломал. Медленно. С удовольствием. Говорили, что у него во рту вместо зубов железные штифты. Что он перекусывал ими кости. Не знаю, правда или нет. Проверять не хотелось.

Кирьян затянулся. Помолчал.

— Нас бросили вдвоём. Меня и Германа. Мы до этого не знали друг друга. Просто два пса в одной клетке. Помню, стою, смотрю на эту гору мяса и думаю: «Ну всё. Отбегался». А Герман… Он даже не напрягся. Просто встал рядом и спросил: «Готов?» Как будто мы не на смерть шли, а на прогулку.

— И что было дальше? — спросил Мика.

— Гнилой пошёл на меня первым. Думал, я слабее. Может, и был слабее, я тогда весил килограммов на двадцать меньше, чем сейчас. Он сгрёб меня, как тряпичную куклу, швырнул в стену. Я врезался спиной, из лёгких весь воздух выбило. Сполз на пол. Дышать не могу, перед глазами круги. А он уже надо мной стоит. Улыбается. Заносит ногу, чтобы голову раздавить. И тут…

Кирьян замолчал. Затянулся ещё раз.

— Герман запрыгнул ему на спину. С разбегу. Как чёртов зверь. Одной рукой вцепился в волосы, второй начал бить. Не в челюсть, не в висок, в глаз. Раз за разом. Прицельно. Гнилой взревел, забыл обо мне, попытался его сбросить. Но Герман держался. Как бульдог. Он выдавил ему глаз. Голыми пальцами.

Мика побледнел. Но взгляда не отвёл.

— Гнилой упал на колено. Я к тому времени откашлялся, поднялся, схватил камень, там пол каменный был, щебень острый, и начал бить его по ногам. По коленям. По сухожилиям. Чтобы не встал. А Герман всё держал его за волосы и добивал. Раз. Два. Десять. Мы забили его вдвоём. Насмерть.

Кирьян затушил сигарету. Медленно. Глядя в тёмное окно.

— Когда охрана спустилась за телом, они смотрели на нас, как на призраков. Гнилой был их легендой. Их непобедимой машиной. А мы, два тощих пса, уделали его в мясо. После этого нас больше никогда не ставили вместе. Боялись.