Книга Синдром отмены, страница 53 – Виктория Сталь

— Я сама, — запротестовала она.

— Знаю. Но сейчас не сама. Сейчас я.

И он понёс её к окну.

— Заберу.

Он снова протянул руку, на этот раз ещё медленнее. Она видела, как его пальцы дрожат. Герман, цербер, убийца, зверь, дрожал, как ребёнок, который впервые в жизни гладит котёнка и боится сделать ему больно. Она смотрела на его руку и не отшатнулась. Усилием воли. Самым большим усилием, которое она совершала за последние три месяца.

Его пальцы коснулись её щеки. Едва-едва. Как будто он прикасался не к коже, а к лепестку цветка.

И тогда она сломалась.

Не от боли, от нежности. От того, что кто-то прикасается к ней не для того, чтобы ударить. От того, что кто-то смотрит на неё не как на вещь. От того, что его ладонь, грубая, в шрамах, в мозолях, касается её лица так, будто она святыня.

Слёзы потекли по щекам. Она не вытирала их. Она просто стояла и плакала, беззвучно, как плачут люди, которые разучились плакать в голос, потому что голос привлекает внимание, а внимание, это опасно.

— Ты пришёл, — прошептала она. — Ты всё-таки пришёл.

— Я обещал.

— Я думала... ты умер. Он сказал... он говорил мне каждую ночь, что ты сдох в яме. Что твои кости гниют. Что...

— Он врал.

— Я знаю. Я знала. Но через месяц... через два... я начала сомневаться. Я не хотела, но...

— Я жив, — сказал он. — И ты жива. Это всё, что имеет значение.

Она подняла руку, свою худую, бледную, в синяках руку, и коснулась его лица. Так же, как тогда, в первый раз. Провела пальцами по новым шрамам. По ожогу на шее. По перекошенной челюсти. Она не отводила взгляд. Она смотрела на него, на это изуродованное, страшное, и одновременно прекрасное лицо, и видела не шрамы. Она видела его.

— Что они с тобой сделали? — её голос дрожал.

— Ничего, что не зажило бы.

— Ты врёшь.

— Я вернулся. Это главное.

Она хотела сказать ещё что-то, но не успела. Где-то внизу хлопнула дверь. Герман повернул голову, резко, как хищник, почуявший опасность. Прислушался. Голоса. Двое. Охрана.

— У нас мало времени, — сказал он. — Ты можешь идти?

— Да.

— Обувь. Тёплая одежда. Только самое необходимое.

— У меня уже собрано.

Она метнулась к шкафу, быстро, но не суетливо. За три месяца она научилась двигаться тихо и точно: каждое лишнее движение могло привлечь внимание, каждое лишнее мгновение могло стоить жизни. Достала свёрток, тёмные брюки, свитер, кроссовки. То, что она приготовила после разговора с Мартой. Оделась за минуту. За дверью, в коридоре, послышались шаги, тяжёлые, размеренные. Охранник шёл по обходу. Сейчас он пройдёт мимо двери. Сейчас.

Герман поднял руку, жест, означающий «замри». Эля замерла. Шаги приблизились, остановились прямо за дверью. Пауза, долгая, как вечность. Шаги двинулись дальше. Затихли в конце коридора.

— Окно, — сказал Герман. — Сначала ты. Я за тобой.

Эля подошла к окну. Посмотрела вниз, там, в темноте, был сад. Мокрая трава. Старая яблоня. Свобода. Она не боялась высоты. Она боялась только одного, что это окажется сном. Что она проснётся, и снова будет сидеть на кровати, глядя в стену, слушая шаги Александра в коридоре.

Эля замерла на подоконнике. Одна нога в спальне, в темноте, в прошлом. Другая снаружи, в ночи, в будущем. Она обернулась. Посмотрела на комнату, ту, что была её тюрьмой три месяца. Кровать, на которой она плакала. Стена, на которую она смотрела часами. Половица, под которой она прятала фотографию и нож. И дверь, та самая, в которую каждую ночь входил Александр.