Книга Синдром отмены, страница 48 – Виктория Сталь

Герман повернул голову.

— Ты же читал досье.

— Досье, это бумага. Там написано, что ты был её телохранителем. Что ты должен был охранять её по контракту. Что ты нарушил контракт. Но там не написано, почему.

— Ты хочешь знать, почему я её люблю?

— Я хочу знать, как это началось. Как оружие учится любить.

Герман долго молчал. Кирьян уже решил, что он не ответит, как и на многие вопросы до этого. Но он ответил.

— Она меня не боялась.

— Что?

Кирьян отложил пистолет. Он понял, что сейчас услышит что-то важное. То, чего нет в досье. То, что нельзя запротоколировать.

— Когда мы встретились в первый раз, — начал Герман, и его голос изменился. Он всё ещё был хриплым, низким, с трудом пробивающимся через искалеченную челюсть, но в нём появилось что-то ещё. Что-то похожее на тепло? Нет, не тепло. Скорее память. Осторожная, хрупкая, как первый лёд на луже. — Это было в доме её дяди. Там, где меня держали до того, как продали в яму. Я был в наморднике. Всегда. Меня отпускали только по увольнительным. Я стоял в углу, ждал команды. Она вошла и увидела меня.

— И что? — Кирьян подался вперёд. — Что она сделала?

— Подошла.

— Подошла? К церберу в наморднике? Сама?

— Сама. Охрана кричала ей: «Не подходите! Он опасен!» Она не слушала. Подошла на расстояние вытянутой руки. Посмотрела мне в глаза. Я думал, она сейчас отшатнётся, как все. Или заплачет. Или закричит. Но она не сделала ничего из этого. Она смотрела на меня.

— И что ты сделал?

— Ничего. Просто стоял. А она... — он замолчал, подбирая слова, — она улыбнулась и спросила: «Как тебя зовут?»

Герман закрыл глаза, на секунду, не больше. Но Кирьян заметил. Заметил, как дрогнули веки. Как мышцы лица, те, что ещё слушались, чуть расслабились.

— Имя. Она спросила моё имя. Не позывной. Не номер. Имя. Я не помнил, когда в последний раз кто-то спрашивал моё имя. Может быть, никогда. Меня звали «цербер» с десяти лет. Я уже забыл, что у меня вообще есть имя. А она спросила.

— И ты ответил?

— Да. Я сказал: «Герман». Она повторила, медленно, как будто пробуя на слух: «Гер-ман». А потом... — он поднял руку и коснулся своего лица, изуродованного, перекошенного. — А потом она дотронулась до моего лица.

— Через намордник?

— Нет. Она попросила его снять.

— И охрана позволила?

— Нет. Она сама сняла. Подошла и расстегнула ремни. Охрана орала. Её дядя кричал, что я опасен. Она не слушала. Она сняла намордник и положила его на пол. А потом дотронулась до моего лица. Пальцами. Вот здесь, — он провёл по шраму на скуле. — И здесь, — по второму, через всю щёку. — И здесь, — по пустым дёснам, где раньше были зубы.

Кирьян почувствовал, как у него пересохло во рту.

— И что она сказала?

— Она сказала: «Это не уродство. Это карта. Она показывает, через что ты прошёл».

В комнате повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как дождь за окном сменил ритм, с мелкой мороси на редкие, тяжёлые капли.

— Никто никогда не трогал моего лица, — сказал Герман тихо. — Кроме тех, кто бил. Я не знал, что прикосновение может быть другим. Что оно может быть тёплым. Что оно может не причинять боль. Она научила меня этому. В тот самый момент. За пять секунд. Она переписала то, чему меня учили двадцать лет.

— И ты понял, — сказал Кирьян.

— Да. Я понял, что пойду за ней куда угодно. Что убью любого, кто к ней прикоснётся. Что умру за неё, если понадобится. И что буду жить, если она попросит.