Книга Синдром отмены, страница 26 – Виктория Сталь

Он запер дверь. Медленно. Со вкусом. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Потом задёрнул шторы, тяжёлые, бархатные, они упали с глухим шорохом, отрезав комнату от внешнего мира.

— Ты даже не представляешь, — сказал он, поворачиваясь к ней, — как я долго ждал.

Он снял пиджак. Бросил на кресло. Расстегнул запонки, золотые, с фамильным гербом Романовых: орёл, держащий в когтях змею. Положил их на туалетный столик. Каждое движение было выверенным, почти театральным. Он не просто готовился, он давал представление. Для неё. Для себя. Он наслаждался её страхом. Он пил его, как дорогое вино.

— Твой дядя продал тебя, — продолжал он. Голос был спокойным, почти ленивым. — Знаешь за сколько? За долю в порту и место в совете директоров. Даже не за деньги. За влияние. Ты товар, Эльвира. Ходовой товар. И я заплатил за тебя сполна.

Он расстегнул ремень. Медленно вытянул его из петель. Сложил вдвое. Кожа хрустнула в его пальцах. Он не ударил, просто держал его, поигрывая.

— Твой цербер, — сказал он, и голос его стал ниже, интимнее, как у любовника, шепчущего на ухо, — тот самый пёс, на которого ты молилась, он мёртв. Я лично распорядился, чтобы его не убили сразу. Зачем убивать, если можно растянуть удовольствие? Три месяца, сказал я. Три месяца ада. Бои каждый день. «Пыль» в вену каждую ночь. Собаки. Ошейник с током. Я хотел, чтобы он подыхал медленно. Чтобы он знал, даже там, в яме, даже в бреду, что ты моя. И он ничего не может сделать.

Эля стояла посреди комнаты и смотрела в пол. Её лицо было застывшей маской. Но внутри, в том глубоком месте, куда она спряталась, что-то надломилось. Он мёртв. Герман мёртв. Три месяца в яме, никто не выживает столько. Даже он. Даже цербер.

Александр подошёл ближе. Она чувствовала его запах, дорогой одеколон, сигары, коньяк. Его рука коснулась её лица, почти нежно. Пальцы прошлись по скуле, по шее, по ключице, спустились ниже.

— Не дрожишь? Хорошо. Дрожь мне ни к чему, — он взял её за подбородок, заставил поднять голову. Посмотрел в глаза. — Ты красивая. Очень красивая. Знаешь, почему я выбрал тебя? Не из-за денег. Не из-за связей твоего дяди-идиота. Я выбрал тебя, потому что у тебя глаза как у газели перед выстрелом. Страх. Покорность. Ожидание. Это возбуждает.

Он отпустил её подбородок и отошёл на шаг. Словно любовался.

— Сними платье.

Эля не шевельнулась. Её пальцы онемели. Тело не слушалось.

— Я сказал: сними платье.

Она подняла руки. Пальцы нащупали молнию на спине, длинную, металлическую. Она потянула. Молния пошла вниз с тихим треском. Платье соскользнуло с плеч, упало к ногам белой лужей. Она осталась в тонкой комбинации, почти прозрачной, почти ничего не скрывающей. Ей было холодно. Очень холодно. Хотя в комнате топили.

— Хорошо, — сказал Александр. Он обошёл её по кругу. Как покупатель, осматривающий лошадь. — Хорошая фигура. Худая, но это поправимо. Рёбра торчат, некрасиво. Будем откармливать. А в остальном отлично.

Он остановился за её спиной. Она чувствовала его дыхание на своей шее. Его пальцы коснулись её лопаток, провели по позвоночнику вниз, до поясницы. Она вздрогнула.

— Боишься, — прошептал он ей в ухо. — Это хорошо. Страх делает всё вкуснее.

Он схватил её за плечи и толкнул на кровать.

Она упала лицом в подушки. Розовые лепестки разлетелись в стороны. Она попыталась перевернуться, он навалился сзади, прижал её к матрасу весом своего тела. Она была тоньше, слабее, беспомощнее. Её руки он завёл за спину и прижал одной рукой. Второй сорвал комбинацию. Тонкая ткань треснула, разошлась по шву.