Книга Синдром отмены, страница 115 – Виктория Сталь

— Брат... Пожалуйста... Брат...

— Ты мне не брат.

Он взял Александра за правую руку, за ту самую, которой тот хватал Элю за запястья, за горло, за волосы. Разжал его пальцы, несмотря на сопротивление, и прижал ладонь к холодному паркету.

— Мизинец. За первый раз, когда ты её ударил.

Нож отсёк фалангу, чисто, как на тренировке. Александр закричал так, что сорвал голос. Кровь хлынула на дорогой паркет, смешалась с пылью. Герман ждал, спокойно, терпеливо, пока крик стихнет до хрипа.

— Безымянный. За первую ночь, когда ты её изнасиловал.

Ещё один палец упал на пол. Александр уже не кричал, а выл. Его лицо, ещё минуту назад холёное и надменное, превратилось в маску боли и ужаса. Из глаз текли слёзы, из носа сопли. Он потерял контроль над мочевым пузырём, по дорогим брюкам расплылось тёмное пятно.

— Ты обмочился, — заметил Герман. — Как тогда, в детстве. Марта рассказывала: ты боялся грозы и мочился в постель до десяти лет. Твой отец бил тебя за это. Может быть, поэтому ты стал таким, какой ты есть.

— Пожалуйста... Хватит... Я сделаю всё, что ты хочешь...

— Средний. За то, что ты заставлял её благодарить.

Третий палец. Александр потерял сознание на несколько секунд. Герман привёл его в чувство резким ударом по щеке, хлёстким, как пощёчина.

— Не отключайся. Ты должен чувствовать. Как она чувствовала. Каждую секунду.

— Я... я умру...

— Да. Но не сразу.

Эля стояла в двух шагах и смотрела. Не отводила взгляд. Её лицо было бледным, но спокойным. Она видела, как человек, мучивший её три месяца, корчится на полу в луже собственной крови и мочи. И не чувствовала жалости. Только холодную, ясную пустоту, которая постепенно заполнялась чем-то похожим на освобождение.

Герман протянул нож ей.

— Хочешь?

Она взяла. Лезвие было скользким от крови, но её пальцы не дрожали. Она присела рядом с Александром, заглянула в его мутные, залитые слезами глаза.

— Ты помнишь, что ты говорил мне? — спросила она. — Каждую ночь. Ты заставлял меня стоять на коленях и говорить: «Спасибо, что ты у меня есть. Спасибо, что не бросаешь меня». И я говорила. Потому что боялась. Потому что ты почти сломал меня.

— Эльвира... — прохрипел он, пуская кровавые пузыри. — Пожалуйста... Я... я люблю тебя...

— Ты не знаешь, что такое любовь. Ты знаешь только власть. Контроль. И боль. Ты владел мной, как вещью. Как мебелью. Как собакой. Но я не вещь.

Она прижала его изуродованную руку к полу. Он почти не сопротивлялся, сил не осталось.

— Указательный. За то, что ты заставлял меня стоять на коленях.

Четвёртый палец. Удар вышел не таким чистым, как у Германа, но достаточным. Александр задёргался, захрипел, затих на мгновение.

— Большой. За всё.

Последний палец. Она выронила нож. Он упал на паркет с глухим стуком. Александр лежал на полу, истекал кровью, и его глаза медленно стекленели.

Эля наклонилась к самому его уху, близко, почти вплотную. От него пахло потом, кровью и страхом. Раньше от него пахло дорогим одеколоном и властью. Теперь только смертью.

— Ты говорил, что я должна благодарить. Так вот: спасибо. За то, что ты сделал меня сильной. За то, что ты показал мне, кем я никогда не стану. За то, что ты дал мне повод жить назло тебе. Я выжила. А ты нет.

Александр захрипел в последний раз. Его губы шевельнулись, пытаясь сложиться в слово: «Прости», «Помоги», «Не надо», но звука уже не было. Только хрип, булькающий, влажный, затихающий.