Книга В этой жизни я смелая!, страница 88 – Снеталия Морозова

Через девять месяцев я родила сына и дочь. Черноволосый малыш и белокурая малышка. Мы смотрели с мужем на детей, слезы капали на их пеленки, мы смахивали их и снова тихо плакали.

Я покормила детей, мы спустились в столовую. Генри и Люсия переехали к нам на время.

— Как решили назвать? – Люсия вздохнула.

— Сына – Генри, - я произнесла, и посмотрела на нашего дворецкого Генри, который был уже просто родным человеком, гм-гм, магом.

Он опустил руки на колени, поджал нижнюю губу.

— Классно же! Теперь у нас маленький и большой Генри! – я со всей признательностью и любовью посмотрела в глаза дворецкого.

Он держал слезы, морща нос.

— Божечки мои, Генри, плачь уже, не стесняйся, - Люсия шмыгала носом.

— Доченька – Аврора, - сказал с придыханием Бернар.

Через неделю нам нанёс визит король Дамагии – Доминик II.

Дом его принимал.

Он смотрел на нашего сына, плакал от радости, магия его ластилась к малышу Генри, кроха улыбался во сне. Монарх погладил малыша по головке:

— Он будет великим правителем, мудрым и справедливым. Магия этого мира выбирает достойных. Значит, Генри III. Красиво! Просто красиво! Спасибо вам, Надия и Бернар!

Мы с мужем кивнули, желая, чтобы король быстрее убрался в свою резиденцию.

Моя жизнь набирала новые обороты, впереди такие приятные и долгожданные хлопоты. Я знала, как хотел Бернар наших общих детей, знала, магии ведь наши теперь всегда в синхроне.

Но самое удивительное, что произошло - с рождением детей наш дом стал петь. Такое чудо мы услышали с мужем, когда я пела колыбельную малышам, а Бернар, обхватив меня сзади за талию, подпевал, мурлыча, пытаясь попасть в мелодию.

Магический дом Говарди был построен отцом Бернара из камня и дерева, его возвёл граф своей магией из самой сердцевины земли, скрепил слезами радости и первой улыбкой своей возлюбленной, а потом и улыбкой новорождённого Берни. Дом помнил всё: первый шаг Берни, шепот влюблённых за полночь, звон разбитой чашки и горячий хлеб, доставленный из печи. Он был не просто жилищем — он был хранителем, наделённым душой.

С рождением Генри и Авроры дом проснулся окончательно. Он проснулся от биения четырёх сердец, звучащих в унисон. И тогда начиналось чудо.

Первыми начали петь стены. Дубовые панели, исчерченные прожилками времени, издавали низкий, гудящий звук — как виолончель, которую настраивают перед концертом. Этот гул поднимался из самого фундамента, вибрировал в половицах, и полы начинали дышать под ногами, чуть пружиня, будто приглашая к танцу.

Каждая доска, каждый косяк знал свою ноту. Дверь в детскую звенела высоким, чистым звуком, как флейта пастуха. Косяк кухни урчал тёплым басом, похожим на мурлыканье огромного кота. А лестница на второй этаж вдруг запевала глубоким, грудным контральто — так поют магессы в полях, собирая урожай.

Эти голоса не мешали друг другу. Они сплетались — стена перекликалась со стеной, лестница отвечала полу, и весь дом превращался в оркестр, где у каждого инструмента была своя партия.

Камин, остывший за день, вдруг вспыхивал без дров — синим, фиолетовым, золотым пламенем, которое не жгло, а светилось в такт мелодии. Языки огня выплясывали на стенах, и тени становились нотами на партитуре комнаты.

Люстры из кованого железа начинали звенеть хрусталём — не от ветра, а от внутренней вибрации, которая передавалась от сердца к сердцу, от души к душе. Свечи загорались сами собой, и их пламя склонялось к центру комнаты, словно кланяясь тем, кто наполнял дом жизнью.