Книга Особая война, страница 22 – Сергей Иванович Зверев

— Как же мне вас отблагодарить-то? — Мужчина стиснул большие натруженные руки и смотрел в лица гостей-спасителей. — Ведь нет у меня ничего, мы все тут выживаем едва-едва. Только что с голоду не помираем, вот и все наше житье при фашистах.

Елизавета переглянулась с мужем. Петр Васильевич смотрел на обветренное лицо железнодорожника в глубоких морщинах и думал: а что, если откажется, испугается и откажется? Хоть и голодная, полная тревог, безнадежная, но все же жизнь, все же есть возможность хоть как-то заботиться о дочери. Но наверняка не понимает Попов, что в любой момент его дочь, как и сотни других детей, немцы могут посадить в вагоны и отправить на работы в Германию. Или в лагеря, где будут брать у них кровь для экспериментов, для раненых немецких солдат. Или понимает, лучше нас понимает, живя здесь под пятой фашистов?

— Нам не благодарность ваша нужна, Матвей Захарович, — ответил Романчук. — Мы все один народ и должны помогать друг другу. Так нас воспитывали отцы и деды наши. А помощь ваша очень важная для борьбы с врагом, для его изгнания с нашей земли.

— Изгнания? — железнодорожник буквально вытаращил глаза на гостей. — Да нешто их изгонишь, силищу такую? Они же Красную Армию разгромили, Москву взяли и разрушили. Говорят, до Урала дошли уже. Как же вы их победить-то хотите?

Романчук с женой рассказали бы Попову все как есть. Может быть, он бы им не поверил, или поверил, но не сразу. Но получилось так, что, услышав его слова про Москву, Красную Армию и Урал, партизаны одновременно и не сговариваясь рассмеялись. И эта их искренняя неожиданная реакция убедила мужчину быстрее, чем все заверения и доказательства. Железнодорожник, не понимая, смотрел на гостей, и тогда Романчук принялся рассказывать. Про то, как Красная Армия героически защищала западные рубежи, как насмерть стояли пограничные заставы. Рассказывал о том шоке, что испытали захватчики, понеся в первые недели боев такие потери, каких они не знали при завоевании Европы.

Петр Васильевич говорил, а сомнения в нем становились все сильнее и сильнее. Этот, казалось бы, внешне сильный мужчина, сидевший напротив, боялся, он чувствовал себя неуютно. Голодный и холодный город, захваченный врагом, серые люди, пытающиеся выжить. И все это накладывалось, сливалось с погодой за окном, с состоянием души. Март 1942 года выдался на редкость сырым и промозглым. В Белоруссии зима не желала сдаваться, превращая проселочные дороги в вязкое, хлюпающее месиво, а леса — в чащобу из мокрого снега и голых, потемневших от влаги стволов. В такой вечер особенно ценилось тепло человеческого жилья: скрипучий, пропахший дымом дом железнодорожника, в котором поселилась беда, тоска, недоверие ко всему миру.

Романчук сейчас не только ощущал всей душой, он как будто видел всю картину со стороны. В низкой горнице было тесно и сумрачно. Пламя керосиновой лампы, затянутой копотью, отбрасывало на стены гигантские пляшущие тени. За столом, положив одну на другую сильные ладони, сидел хозяин — Матвей Захарович Попов, человек с усталым, испещренным морщинами лицом и умными, внимательными, но недоверчивыми глазами.

И он сам напротив — командир, пограничник. Щеки впали, глаза горели лихорадочным блеском из-под густых нахмуренных бровей, в уголках губ залегли суровые складки. Они пили горячий отвар из трав, и пар от кружек смешивался с дымом самокруток. Недоверие, уныние поселились в душе этого мужчины. Но партизан почему-то понимал, что можно этого человека переубедить.