Онлайн книга «Особая война»
|
…Романчук не спал половину ночи, глядя в потолок и размышляя о том, как лучше выполнить приказ командования. Он командир и лично отвечает за выполнение приказа. Но кому нужен не выспавшийся, постоянно клюющий носом командир. На войне есть правило: есть надо не тогда, когда проголодался, а когда есть возможность. И спать нужно не тогда, когда хочется, а когда есть возможность. Часто приходится делать это и впрок. Вот Максимов сменил Канунникова у моста в снегу. Ему спать нельзя, а тебе следует обязательно! И пограничник заставил себя отключить все мысли и заснуть. Романчук редко видел сны, особенно в последние месяцы, когда спать приходилось нечасто, урывками. И тогда он просто проваливался в сон без всяких видений. И сейчас, лежа на сколоченной из нестроганых досок самодельной лежанке в доме лесника, он спал беспокойно. Его лицо, обветренное и осунувшееся за месяцы партизанской жизни, подергивалось от внутреннего напряжения. Рука с застарелым шрамом на костяшках пальцев то сжималась, то разжималась. Пограничнику снилось лето. Не просто лето, а самый полдень самого длинного дня в году. Он стоял на территории заставы. Не на рубеже, прошитом колючкой и опаленном войной, а на той земле — прежней, идеальной, что существовала только в памяти. Солнце палило немилосердно, нагревая до блеска лафет пушки и золотя погоны. Воздух звенел от зноя и стрекота кузнечиков. Пахло полынью, смолой и горячим асфальтом дороги, что уходила за кордон. Он был не один. Рядом, прислонившись к столбу, курил молоденький лейтенант, его заместитель, и чему-то смеялся, щурясь на солнце. У караульного помещения дневальный, скинув гимнастерку, поливал из брезентового ведра огурцы на грядке. От реки доносился смех и всплески — это купались его ребята, его мальчишки, голосов которых он уже не услышит никогда. Никто… Вдруг лейтенант перестал смеяться. Кузнечики разом умолкли, будто по команде. Дневальный замер с ведром в руке, и вода из него лилась на землю бесконечной серебряной струей, не растекаясь, а уходя в сухую землю без следа. Смех с реки сменился нарастающим неясным гулом. Романчук обернулся. На дороге, той самой, что вела за кордон, поднималась пыль. Но не белая, летняя, а какая-то густая, черная. И сквозь гул уже можно было различить лязг гусениц и гортанные крики. И его сердце, сердце солдата, сжалось в ледяной комок, а тело отказывалось двигаться. Он пытался крикнуть «в ружье!», но горло будто было сжато тисками. Он пытался выхватить из кобуры табельный пистолет, но рука не слушалась. И тогда он увидел их лица. Солдат у пушки, дневального, лейтенанта — они смотрели на него не с испугом, а вопросительно. С тихим бесконечным упреком: «Что же ты? Ты же командир. Ты же должен был нас защитить». Черная пыль на дороге сгущалась, превращаясь в танки с крестами. А с другой стороны, из-за спины, из Спокойной страны, накатил волной холод. Капитан оглянулся и увидел, что позади нет ни домов, ни дымков из труб, ни полей. Позади была бескрайняя, безжизненная снежная равнина, и по ней метелил колючий, пронизывающий ветер. Он остался один. На рубеже, которого уже не было. Перед лицом надвигающейся стали. Чувствуя вину. Романчук закричал. Беззвучно, из последних сил, напрягая каждую мышцу… |