Книга Тени над «русским Чикаго», страница 90 – Александр Домовец

— То есть?

— Ну, вот, предположим, перед вами разыгрывают некий спектакль, и вы о том догадываетесь, поскольку актёры плохие…

Девушка отрицательно покачала головой.

— Ничего подобного я не заметила. Всё было вполне естественно, даже если передо мной, как вы говорите, разыграли некий спектакль. Но зачем? С какой целью?

— Выясняем, – кратко и внушительно сказал молчавший до этого Подшибякин.

— Ну, это вы бросьте, – вскинулся Репин-старший. – Насчёт Маркина ничего не скажу – не знаю такого. Но Прошка ни на какие спектакли не способен. Я его знаю… знал, как свои пять пальцев. Душа у него была прямая, незамысловатая. Верный, как пёс, земля ему пухом!

Я не выдержал.

— Александр Васильевич! Эта незамысловатая душа меня за малым на тот свет не отправила. Вы ещё так удивились…

— Я и сейчас удивляюсь! Вы, помнится, обещали рассказать, как такое могло случиться! С ума он сошёл или насолили вы ему чем-то?

— Ну, это тема отдельного разговора, – отрубил я. – Скажу только, что убить меня он хотел, исполняя чужую волю, с вами не связанную. Получается, не так уж хорошо вы его знали.

— Виктор Петрович прав, – поддержала Юлия неожиданно. – Тёмный был человек Прошка, себе на уме.

Купец укоризненно покачал головой.

— Не след бы так о покойнике. Замечал я, что не любила ты его, но теперь-то…

— Зато он меня любил очень, – пробормотала Юлия.

Она нервно усмехнулась, передёрнув плечами. Братья насторожились.

— В каком смысле «любил»? – спросил Василий Васильевич, глядя на сестру исподлобья.

— В прямом! – Юлия помолчала, словно колебалась. Махнула рукой. – Ну, словом, месяца три назад, когда вы оба были в отъезде, пришёл ко мне в комнату и завёл разговор…

По словам Юлии, всегда спокойный и флегматичный детина был заметно взволнован. Подойдя к девушке, опустился вдруг на колени. Начал неумело объясняться в любви, тыча в руку букетик полевых цветов. Поражённая барышня узнала, что Прошка уже который год сохнет по ней, что жизнь такая стала ему не мила и, если Юлия не ответит взаимностью, то руки на себя наложит, ей-богу наложит.

«Да ты с ума сошёл! – крикнула изумлённая девушка. – Под венец мне с тобой, что ли, идти?» «Можно и не венчано, – жарко говорил Прошка, не вставая с коленей. – Вон, купеческая вдова Самсонова с кучером своим живёт, весь город знает, и ничего… Что ж вы всё одна да одна?.. А уж я бы вас порадовал, не сомневайтесь! Ух, как я бы вас порадовал! Вы только соглашайтесь! По ночам приходить стану, до утра миловаться будем…» Ещё что-то говорил, как бредил. Испуганной Юлии показалось, что возбуждённый Прошка готов «порадовать» её прямо здесь, прямо сейчас.

«Ступай вон! – крикнула она вне себя. – Как тебе такое могло прийти в голову?!» Прошка медленно поднялся. «Значит, отказываете вы мне», – сказал с расстановкой, меряя хозяйку тяжёлым взглядом. «Ещё одно слово, и всё расскажу братьям! А уж они тебя не помилуют!» – пригрозила Юлия. Бросила на пол машинально взятый букетик. Подняв цветы, Прошка глубоко вздохнул. «Ну, насильно мил не будешь, – выдавил он. – Вы уж только Александру Васильевичу и Василию Васильевичу не говорите, барышня. Видит бог, я ведь от сердца это, а не чтобы обидеть вас. Видать, рылом не вышел. Значит, судьба такая…» С тем и ушёл.

Рассказ Юлии оглушённые братья слушали, багровея и сжимая кулаки. Мысль о том, что слуга мог посягнуть на любимую сестру, потрясла их до глубины души. А я, как ни странно, внутренне ликовал. История незадачливой Прошкиной любви важным фрагментом ложилась в мозаику моей дедукции.