Книга Тени над «русским Чикаго», страница 71 – Александр Домовец

Словно в ответ на рыдания, в гостиную вошла пожилая женщина. Я поднялся. Перед такой женщиной надо было не просто подняться – вытянуться в струнку. Несмотря на годы, сохранила она прямую осанку и величественную стать. Бросалось в глаза строгое и даже властное выражение увядшего, когда-то явно красивого лица. Так вот ты какая, бабушка Тюкина Прасковья Терентьевна!

— Что здесь происходит, Наташа? – спросила она, хмурясь. – Почему ты плачешь? Кто этот господин?

— Это Рязанцев Виктор Петрович, столичный журналист, – ответила Капустина, всхлипывая. – А это бабушка моя, Прасковья Терентьевна. Господин Рязанцев был другом Андрея Евгеньевича и теперь хотел бы расспросить о его последних днях…

Вновь разрыдалась. Бабушка, прищурясь, окинула меня пристальным взглядом. Я невольно расправил плечи, втянул и без того плоский живот.

— Прямо-таки из столицы прибыли, чтобы поговорить о покойнике? – осведомилась она скрипуче. – Вот это дружба…

— Не совсем так, Прасковья Терентьевна. В Царицыне я по заданию газеты, буду писать очерки о вашем городе. И, разумеется, пользуясь случаем, решил навестить Наталью Фёдоровну, чтобы…

— Ясно. А как вы вообще о ней узнали? Не жена ведь, не родственница.

— Андрей Евгеньевич писал мне, что встретил в Царицыне женщину, которую полюбил. И назвал Наталью Фёдоровну. А уж найти человека, зная имя, отчество и фамилию – дело несложное.

Взгляд старухи смягчился.

— Вот оно как, – сказала задумчиво. – Да вы садитесь, сударь мой, садитесь. Беда-то какая случилась… – Сев напротив, она погладила заплаканную внучку по голове. – Хороший был человек, собой видный, и по всему не бедный. Инженер опять же. Рассказывал, что пригласили его работать на здешний металлургический завод, и солидное жалованье положили. – Вздохнула тяжко. – Я уж, дура старая, размечталась. Думала, успею Наташу свою выдать замуж и правнукам порадоваться… Да не судьба.

Глаза её увлажнились.

— Беда, – согласился я, чтобы не молчать.

— Пойду Авдотье насчёт самовара скажу, – произнесла старуха, поднимаясь. – Чайку попьём, Андрея Евгеньевича помянем. А вы тут беседуйте, беседуйте.

Пока бабушка ходила, мы с Натальей Фёдоровной разговорились. Она принялась вспоминать, как они с Даниловым вечерами гуляли по набережной, как часто музицировали вместе, романсы пели. «А ещё он стихи любил, читал запоем», – поделился я, насторожившись. «Ещё как! – промурлыкала Капустина. – Во время прогулок декламировал мне наизусть и Бальмонта, и Гумилёва, и Северянина…» – «Он вообще добрый был, душевный, даром что из суровых уральских краёв, – продолжал я. – Родители и сейчас там живут, а он сначала в столицу перебрался, потом уж в Царицыне контракт подписал. Зарабатывал хорошо и стариков своих не забывал – деньги им переводил». – «Да, он мне рассказывал, конечно. Жаловался, бедный, что давно не видел отца с матерью, мол, как они там – уж больно далеко остались, не наездишься…»

Тут в гостиную вошла бабушка, а следом и Авдотья с самоваром. За чаем Прасковья Терентьевна рассказала, что сами они из Рязани, однако после скоропостижной кончины Наташиных родителей (тут взгляд больших голубых глаз опять затуманился) решили перебраться в Царицын. «Очень я, знаете ли, Волгу люблю, Виктор Петрович. Да тут и жизнь дешевле. Что рыба, что мясо, что овощи – всё по деньгам. Бакалея вот тоже…» Я пил чай с вареньем, угощался пастилой и машинально поддакивал, думая о своём.