Книга Тени над «русским Чикаго», страница 117 – Александр Домовец

В безрадостном настроении мы пересекли мост через Царицу, миновали южную часть города и выехали на степной тракт, ведущий в Сарепту. В это утро дорога была почти пуста. Обочины заросли разнотравьем, пышно зеленевшим весной и в начале лета, однако к концу июля уже сожжённым южным солнцем. Но не успели мы отъехать и трёх вёрст, как Алексей, обернувшись, показал пальцем на одинокого всадника, быстро догонявшего нас.

Ещё издалека я заметил, что на всаднике полицейская форма. А когда он приблизился, я узнал Митрохина, одного из городовых Подшибякина. Велел Маркелу остановиться.

Поравнявшись с нами, городовой осадил коня и гаркнул:

— Господин Рязанцев, меня Николай Трифонович за вами послал!

— Зачем?

— Надобно вам вернуться!

— Да что случилось? – заорал Алексей.

— Велел передать, что Макарий застрелился…

Труп Макария обнаружил Родька, рано утром разбуженный выстрелом. Кинувшись в комнату к старцу, увидел на полу длинное худое тело с окровавленной грудью и валявшийся рядом револьвер. Макарий выстрелил себе в сердце.

По этому поводу Соколов, проводивший осмотр места происшествия, неожиданно заметил, что старец, наверно, был эстетом. «С чего вы взяли?» – удивился я. «Видите ли, стреляются либо в голову, либо в сердце. Но разнести себе полголовы уж очень некрасиво, неряшливо. Другое дело выстрел в грудь. Крови снаружи минимум, она вся уходит внутрь, так что всё аккуратно. Видимо, покойнику было не безразлично, каким его увидят после смерти». Вспомнив развороченную голову Бабушкина, я с Соколовым согласился.

Получив сообщение Подшибякина, мы с Алексеем развернулись, и верный Маркел примчал нас обратно в город со сверхъестественной быстротой. Дом Макария был как бы в двойном оцеплении. Первое, внутреннее, состояло из городовых, а второе – из горожан. На весть о случившейся беде сбежались десятки людей, и толпа с каждой минутой прирастала. Женщины причитали, да и многие мужчины, не стесняясь, утирали слёзы. Видно было, что Макария в Царицыне любили.

Пробившись в дом, мы застали Подшибякина, Соколова и полицейских. Я подошёл к Макарию. Труп старца в тёмной хламиде всё ещё лежал на полу, обратив к потолку аскетическое лицо в окладе из длинных седых волос и бороды. Глаза были закрыты медными пятаками. Поодаль с безумным видом сидел взъерошенный Родька, раскачиваясь взад-вперёд и что-то бормоча.

— Что удалось обнаружить? – негромко спросил я Подшибякина.

— Пять тысяч рублей под матрацем и записку на столе, – лаконично и так же негромко ответил тот.

Небольшой текст был написан крупным разборчивым почерком:

«Терпеть боль уже нет сил. Ухожу. Пусть меня простят родина, кайзер и соратники. И пусть они знают, что главное сделано. А тем, кто охотится за мной, я говорю: взрывы состоятся, жив я или мёртв. Царицын содрогнётся. И когда мы неминуемо поставим Россию на колени, в нашей победе будет и моя лепта. Да здравствует Германия! Да здравствует кайзер Вильгельм Второй!»

Отложив записку, я повернулся к Родьке:

— Родион! В доме есть какой-нибудь документ, какая-нибудь запись Макария?

Мужичок поднял на меня запавшие глаза в неостывших слезах.

— Откуда? Ему писать было без надобности. В доме ни перьев, ни чернил, ни карандашей каких.

— А как же ты записываешь хозяйственные расходы?