Книга Другие американцы, страница 118 – Лайла Лалами

Нора ушла в ванную. Я поймал себя на том, что прислушиваюсь, не плачет ли она там. Но через мгновенье я услышал, как в туалете спустили воду и из крана полилась вода. Нора вернулась в спальню, на ней была одна из моих футболок. Она внимательно разглядывала мои книжные полки. Склонив голову набок, она читала имена авторов на корешках. Азимов. Брэдбери. Батлер. Кларк. Дик. Несколько месяцев назад, во время особо жестокого приступа бессонницы, я расставил все книги, музыку и фильмы в алфавитном порядке и по жанрам. В разгар бессонницы я мог читать по три романа в неделю. Я наблюдал, как она водит пальцем по дивиди-дискам с фильмами Терри Гиллиама, рассматривает маяк из папье-маше, который я сделал в начальной школе и так и не смог выбросить, хотя переезжал много раз. Потом она взяла коробку с фотографиями с полки рядом с кроватью.

— Оставь, – сказал я, приподнявшись на локте. – Уже поздно.

Она игриво подняла коробку так, чтобы я не мог до нее дотянуться.

— Ладно, – сказал я через минуту. – Садись сюда.

Я похлопал по месту рядом с собой.

Фотографии не были разложены в каком-то определенном порядке; я просто побросал их в коробку, когда их накопилось слишком много. Она взяла первую фотографию – я в лагере Такаддум. Внезапно я увидел себя ее глазами. Захватчик. Оккупант. Империалист. Такие ярлыки я легко навешивал сам на себя, когда спорил с отцом или с другими ветеранами лично или на онлайн-форумах, куда заходил ночью, когда не мог уснуть. Но мне было бы сложно смириться с тем, что так меня называют другие люди, далекие от войны и всего, что мы там пережили. Она вынимала из коробки фотографии одну за другой, и я снова ощутил полуденную жару и сорок килограммов снаряжения на плечах. Вот я еду в «хамви», ремень на подбородке затянут так туго, что у меня выступила сыпь. А вот стою, прислонившись к стене казармы, глаза на загорелом лице кажутся совсем синими. Вот я на контрольно-пропускном пункте с оружием в руках.

— А что здесь написано? – спросила Нора, показав на большой знак на фонарном столбе позади меня.

— Не знаю. Это был иракский знак, не наш. Ты не читаешь по-арабски?

— Никогда не изучала, но говорю вполне прилично.

Я протянул ей ладонь.

— Эдик, мин фадлик^[48].

— Вы посмотрите на него! Они тебя этому на курсах подготовки научили?

Она протянула мне руку, и я торжественно поцеловал ее. Потом я прошептал ей на ухо:

— Кифик, я суккар?^[49]

— Определенно ты научился этому не на курсах, – усмехнулась она.

— Наш шептун любил пококетничать. Он постоянно пытался разговорить женщину-суданку, которая работала у нас в прачечной.

— Шептун?

— Переводчик.

— У вас во взводе были женщины?

— Нет, но в других были.

— А арабы?

— Был один парень из Флориды. Хейдар. Он до сих пор в Ираке.

Я обнял ее за талию, она прислонилась ко мне, и ее вес я ощущал как броню, в которую я теперь облачен.

— Сколько тебе здесь лет?

Эта фотография была сделана в столовой во время нашей первой командировки. Мы с Фиерро на ней широко улыбаемся, зубы вымазаны черничным джемом. Мы веселились, валяли дурака. Выглядим как идиоты.

— Девятнадцать.

— Девятнадцать! Боже мой.

Она долго разглядывала фотографию, потом переключилась на другую, на которой я и остальные бойцы подразделения стояли с винтовками М4 на плечах.