Книга Тетрадь князя Путятина, страница 19 – Елена Дорош

Помолчав, Хряськова ответила:

— У него были друзья по работе, но их я уже спрашивала. Других я не знаю. Леня почти не пил, поэтому не был завсегдатаем пивных. Собутыльников у него не было.

— А чем он занимался в свободное время? – радуясь, что Хряськова немного успокоилась, спросила Анна, присаживаясь рядом.

— Да ничем особо. Отдыхал после работы чаще всего дома. Ну, мастерил понемногу. Помогал мне по хозяйству. Не хотел, чтобы я уставала. Больше ничего. Иногда мы гуляли вдоль канала то в одну сторону, то в другую.

Хряськова опустила голову, видимо вспоминая свое тихое семейное счастье.

— А фамилию Путятин он никогда не называл?

— Путятин? Нет. Не слышала.

Анна поднялась, собираясь уйти, как вдруг Хряськова встрепенулась.

— Он в баню любил ходить. В Фонарку.

В отделе милиции, куда Хряськова заявила о пропаже мужа, молоденький паренек в новой гимнастерке с осуждением посмотрел на ее белую рубашку без знаков отличия и незаметно оглядел себя: все ли правильно, все ли как положено.

Анна усмехнулась. Советская власть все никак не могла придумать, какой должна быть милицейская форма, поэтому знаки отличия менялись постоянно. С двадцать третьего года пять лет подряд – практически ежегодно. Не успевали пришивать новые ромбы и лычки. В народе гуляла поговорка: «Никогда не служил бы в милиции, да уж больно цирк люблю». Пользуясь неразберихой, сотрудники УГРО позволяли себе ходить «по гражданке», объясняя вольности в одежде рабочей необходимостью.

— А вы дело о пропаже Хряськова насовсем забираете?

— Размечтались. Ищите!

— А чего ж тогда?

— Значит, надо. Фотографию переснимите.

Недовольный ее приказным тоном милиционер пошел в фотолабораторию и, вернувшись, уточнил:

— Если найдем этого Хряськова, кому сообщить?

— Кому положено, – сурово ответила Анна. – УГРО – не частная лавочка.

В Фонарных банях Анне бывать не приходилось, но от Аркадия Нестеровича Рудницкого, старинного друга и большого поклонника банного времяпрепровождения, она кое-что о них слышала.

Построил бани еще при Александре Третьем купец Воронин, и были они совершенным инженерным творением. Кладка выполнена на цементе, которому не страшна сырость, а своды так вообще держались на каком-то невиданном портландском цементе, становившемся от влаги только прочнее. Высоко расположенные окна заливали пространство светом, а стены в мыльнях были обшиты корабельной доской. Ко всему прочему, в бане работала вентиляция. Но главное диво являли собой фонтаны и три мраморных бассейна с проточной водой из собственного артезианского колодца. С особым восторгом Рудницкий упоминал кокосовые мочалки и то, что банщика посетители вызывали с помощью воздушного звонка.

В общем, славились Воронинские бани роскошью и всякими новшествами, вот только очень скоро называть их стали Фонарными, попросту – Фонаркой. По Фонарному переулку, в котором они располагались. О купце, вложившем свои капиталы в это чудо, стали забывать.

На пятнадцатом году советской власти от былой роскоши мало чего осталось. Фонтан, как и бассейны, высох, покрывшись ржавыми пятнами и разводами грязи, обслуживать себя советские граждане обязаны были сами, банщики считались пережитком буржуазной жизни, и их осанистые фигуры навсегда растворились в прошлом. Вместо мочалок нынче выдавались веники, по пяти копеек за штуку, – сгнившими листьями от них был закидан пол, а вместо имени, отличавшего баню от собратьев, она носила номер. Сорок три.