Книга Молчаливая слушательница, страница 121 – Лин Йоварт

Джой выпрямилась, поддернула на место воротник порванной рубашки, придерживая его левой рукой. Шепард не находил слов и чувствовал, что она его за это презирает.

— Иногда, – заговорила Джой, глядя ему в глаза, – он заставлял нас ждать больше часа. Естественно, заниматься во время ожидания ничем не разрешалось – оно было частью наказания, долгое жуткое ожидание, – но однажды я начала читать «Ребекку». Больше я подобной ошибки не повторяла.

Шепард не хотел знать, что отец сделал с Джой за нарушение запрета.

— Однажды я, корчась от страха, крикнула отцу, что это Дьявол заставляет его творить такое. Слова вылетели сами собой, я не успела затолкать их обратно. О чем сразу пожалела, но было поздно. – Она вздохнула. – Еще я всегда молилась. «Прошу-прошу-прошу, Господи, не позволяй меня мучить. Останови его. Прошу, пожалуйста, прошу, прошу…» Всегда – эгоистичная молитва. Всегда грешница…

Алекса мутило.

Джой продолжала, словно завороженная:

— Тяжелее всего я переносила незнание: куда попадет первый удар – на плечи, поясницу, ягодицы, бедра? Как только… напряжение… прорывалось, нужно было просто выдержать следующие четырнадцать. После этого он без единого слова уходил. Я благодарила Бога – в буквальном смысле – за то, что все кончилось, и промокала кровь старым полотенцем. Чертовски больно. Когда ложилась в постель, – Джой чуть вздернула подбородок, – Рут шептала мне слова утешения.

Она смела пальцами осколки посуды к блюдцу.

— Однако это было не самое худшее.

Алекс сглотнул. Куда уж хуже?

— Дальше я слышала – в нескольких футах от себя, за стеной, – как он играет на гитаре. Первой всегда шла одна и та же песня. Я лежала в кровати, униженная, напуганная, окровавленная, а он пел, знаете что?

Шепард смог лишь покачать головой.

— «Ты мой солнечный свет».

Он вдруг явственно услышал знакомую мелодию, просачивающуюся сквозь стены дома, – зловещую, пугающую.

— Вот что он с нами сделал. Физически.

Шепард откуда-то сообразил, что следующие слова Джой запомнятся ему навсегда.

— Только вы никогда не поймете, что он сотворил с нами вот здесь. – Она постучала указательным пальцем по виску. Трижды. Медленно. – Хотите знать, почему он покончил с собой? Почему мой ой-какой-святой и всеми обожаемый отец лишил себя жизни?

Несмотря на ужас, Шепарда посетила дикая мысль – Джой это репетировала.

Она подалась вперед, почти соприкоснувшись с ним головой, обдала пульсирующим жаром. Алекс не шелохнулся, не вздрогнул, не отпрянул. Пусть говорит дальше. До самого признания.

— Вам скажут – потому что не выдержал физической боли… а она и правда была сильной. Только убил он себя потому, что этого не сделала бы я.

— Не понял.

— Отец попросил дать ему все таблетки, а я отказала. Я больше в жизни не стала бы потакать его желаниям. «Налей еще «Пассионы», завари чай покрепче, брось котенка в пруд, сядь смирно, веди себя тихо, проси прощения». Боже, вы не представляете, как живется при этом ребенку. Да еще если сверху приправить ремнем… Я никогда не забуду того, что отец сделал с нами, своими детьми, и никогда его не прощу. Не забывай и не прощай, вот мой девиз.

Сколько жгучей злобы! Ему будто лицо опалило.

— В одном вы правы – я хотела убить ублюдка…

Вот оно, признание!

— …Но только если б он не мечтал умереть сам. Я ему больше не молчаливая слушательница!