Книга Продавец крови, страница 111 – Александр Долгирев

Профессор замолчал, погрузившись в воспоминания. Теперь печать возраста все же отметила его лицо. Он был стар. Для Жени он был ровесником вековых дубов.

— Самое обидное заключается в том, что разгадка где-то рядом! – вдруг всплеснул руками профессор. – Иногда мне кажется, что я смотрю прямо на нее, но не могу увидеть – глаза уже не те. Проклятая старость! Есть какое-то свойство, которое делает универсальное индивидуальным и лишает кровь значительной части ее потенциала.

Евгений кашлянул, и одного этого хватило, чтобы профессор вернулся в реальность.

— К началу тысяча девятьсот двадцать седьмого года, – продолжил он, – Богданов понял, что мы в тупике. Мы ходим кругами и наступаем на грабли. Мы проводили полезные исследования, но прорыва, которого жаждали, не было. Собственно, для этого и был нужен институт – нам казалось, что, если мы подключим к решению той задачи, над которой трудились только вдвоем, целую академию, с лучшими умами страны, это поможет нам продвинуться. Мы ошиблись. На этом фоне у моего ученика – человека нервного и меланхоличного, хотя и очень одаренного – случилась фиксация. Причем его одержимость обрела самые мрачные, самые отталкивающие формы.

— То есть вы считаете, что он руководствовался научными целями?

— Я полагаю, что он так считал. Но, насколько я знаю, никаких записей от него не сохранилось.

— А куда делась кровь, которую он собрал?

— Вы у меня спрашиваете?

— В деле об этом не говорится. Ни в описях с мест, ни в показаниях.

Вернер на долю секунды поджал губы.

— Насколько я знаю, этим делом занимались не только ваши товарищи из МУРа, но и органы государственной безопасности. Возможно, им известно больше, чем есть в деле.

Таратин кивнул и почувствовал, что улыбается.

— Кстати, о деле – а почему вы не давали показания?

— Вы удовлетворитесь моим ответом, если я скажу, что меня просто не вызвали?

Женя помотал головой.

— Правильно. Я бы тоже не удовлетворился. В действительности Александр Александрович приложил определенные усилия для того, чтобы оградить меня от внимания милиции и ОГПУ.

— А вам было что скрывать?

— И нет и да. Полагаю, сейчас это уже можно сказать, теперь это никому не навредит. Андреев сознался мне в том, что сделал.

Таратин понял, что у него брови ползут вверх, и он ничего не может с этим сделать. Вернер выдержал паузу, как хороший актер, а затем продолжил:

— Он пришел ко мне однажды посреди ночи, взъерошенный, с каплями крови на одежде, совершенно безумный. Стал говорить о женщинах на складе, о том, что искал сильную кровь. Я подумал, что он бредит. Он иногда выпивал, причем по-дурному – редко, но много за раз. Я предположил делирий, а он все рассказывал, как находил, как выбирал, как похищал, как «вытягивал из них жизнь» – это его выражение. Я дал ему успокоительное и уложил спать. Через неделю его арестовали. Представьте мой ужас, когда я понял, что все, о чем он мне говорил, оказалось правдой.

— Так почему вы не рассказали об этом следствию?

— Первоначально потому, что несколько дней не мог встать с кровати. У меня был сердечный приступ. Вернее, я так полагаю, но точно утверждать не могу – я так и не обратился к врачу. За это время Андреев успел умереть – его сердце оказалось слабее моего. А потом товарищ Богданов сказал, что все уладил. Что это значило для меня, я понял только тогда, когда встал на ноги. Меня никто не спрашивал об этой истории, но пришлось уйти на пенсию. Через несколько месяцев Александра Александровича не стало… Товарищ Таратин, можно доверять вам?