Книга «Я – 11-17…». Ленинградская зима, страница 52 – Василий Ардаматский

Довгалеву стоило усилий не выдать своего волнения.

— Этот разоблаченный капитан Рюкерт во всем сознался? – небрежно спросил Довгалев.

Гестаповец помолчал и ответил:

— Он бежал.

— Бежал, будучи арестован? Невероятно! И совсем не похоже на гестапо.

— Он был ранен. Найдены следы крови. Можно полагать, что он забился куда-нибудь и умер от раны.

— Откуда вам известны все эти подробности? – Довгалев в упор смотрел Крамергофу в глаза.

— Я… – Крамергоф на мгновение замолчал.

— Да, вы… Откуда вы все это узнали? Вы же занимались эвакуацией, а не ловлей диверсантов! Надеюсь, вы не будете утверждать, что о поимке Рюкерта сообщалось в печати?

— Видите ли… – начал выпутываться Крамергоф, – мой друг работал в гестапо, и он рассказал мне.

— Фамилия друга? – мгновенно спросил Довгалев.

Крамергоф сразу не ответил.

— Придумав друга, – заметил Довгалев, – надо было сразу придумать ему и фамилию. Для работника гестапо такая оплошность непростительна.

— Почему – гестапо?

— Потому… Мы с вами взрослые люди. Пора нам заговорить серьезно, – сказал Довгалев. – Вы участвовали в операции против капитана Рюкерта?

— Нет.

Довгалев улыбнулся:

— Тогда вам ничего не остается, как сослаться на печать.

— Я же сказал о моем друге – майоре Фальберге.

— Поздно. Майору Фальбергу уже совсем не к чему появляться на белый свет, тем более из небытия.

В это время дверь открылась, и в комнату вошел мужчина в штатском, явно не по росту костюме.

Довгалев смотрел на вошедшего и верил и не верил тому, что видел. Да, это был Дементьев! Только он был с усиками и с нелепой шкиперской бородкой золотистого цвета.

— Очень хорошо, товарищ Дементьев, что вы зашли, – спокойно сказал Довгалев, так спокойно, будто Дементьев вышел из его комнаты полчаса назад. – А то вот моему собеседнику приходится выдумывать всякую всячину. Проходите, садитесь.

Дементьев сразу все понял, прошел к столу и сел напротив Крамергофа. Тот мельком посмотрел на Дементьева и невольно отшатнулся.

— Надеюсь, больше не будете заниматься сочинительством? – обратился к гестаповцу Довгалев и нажал кнопку звонка. (В комнату вошел конвойный.) – Идите подумайте. Через час мы поговорим с вами начистоту. Согласны?

— Согласен… – Крамергоф не сводил глаз с Дементьева.

Гестаповца увели. Довгалев напряженно ждал, пока закрылась дверь, а потом вскочил, опрокинув кресло, и бросился к Дементьеву:

— Жив!

Больше Довгалев не смог сказать ни слова. Он обнял Дементьева, прижал его к себе, как отец сына, вернувшегося домой после долгой и опасной разлуки. Вот так они и стояли молча, крепко обнявшись, два солдата, для которых высшее счастье – исполненный воинский долг.

Шел июль сорок первого года – война с Россией была в полном разгаре…

Михель Эрик Аксель терпеливо ждал назначения. Каждое утро он приходил на Тирпицуфер, в главный штаб абвера, и прежде всего направлялся в протокольный отдел – приказа все не было. Аксель – достаточно зарекомендовавший себя офицер абвера, чтобы не нервничать и знать, что впереди его ждет достойное дело. Временно он работал в отделе систематизации разведданных. Это тоже было приятное занятие – ежедневно, ежечасно, хотя бы по донесениям, наблюдать, как немецкие войска стальными клиньями вламываются в страну большевиков, берут их города, сея там ужас и панику. С несколько ревнивым чувством он читал информацию, поступавшую из разведывательно-диверсионного центра «Сатурн», который вместе с центральной группой войск был нацелен на Москву. Перед началом кампании он ожидал, что «Сатурн» будет поручен ему. Он очень хотел этого и был поражен, когда начальником «Сатурна» назначили Зомбаха – одного из «серых полковников» абвера; эти полковники только тем и славились, что у них безупречные биографии.