Книга Тень за стеной, страница 37 – Валерий Шарапов

— Точно так же нелогично утверждать, что во всем виноват Пожарский, – парировал Сорокин.

Ненашев с каменным лицом разъяснил:

— А вот отец потерпевшей считает, что все понятно: сначала приставал, потом заявился к ней домой и продолжил, но она ему отказала…

— …и девица, токарь, бывший беспризорник, то есть прошедшая огонь и воду, прыгнула из окна, спасая свою честь, – подхватил Сорокин и добавил: – Слишком драматично.

— Согласен.

— Но, повторюсь, я отцом никогда не был, не знаю, как это там, у девиц.

— У меня две дочки, – вздохнул Ненашев, – и я тоже не знаю, что у них в головах. Ну хорошо, оставим пока. Как вы считаете, где сейчас может быть Пожарский? Ведь у родителей его тоже нет.

— Я не в курсе.

Ненашев зашел с другого края:

— Он ведь судимый, Пожарский?

— Да.

— Тогда снимаю вопрос насчет того, почему не явился, – невозмутимо проговорил муровец. – А что он вообще делал в квартире Савушкиных?

— Не знаю.

— Будем надеяться, что вскоре найдется и сам расскажет, верно?

— Вполне возможно. Вы тут до утра?

— Да. Не возражаете?

— Что вы, мы гостям всегда рады, – заверил Сорокин и, извинившись, вышел из кабинета.

Акимова он отыскал не сразу, тот мерз в одной гимнастерке у подъезда отделения.

— Ты чего тут, Сережа?

— Курю.

— Ну-ну. Нечего мерзнуть, пошли в кабинет.

Хорошо расположены окна его кабинета, их не видать. Николай Николаевич, прикрыв дверь, вынул папиросину, сделал Акимову знак, и тот снова закурил.

— Ольга знает? – спросил Сорокин.

— Нет. Они поссорились.

— Почему?

— Молчит. Но я знаю, что после ссоры она ходила в театр без Кольки, вернулась поздно.

— Одна ходила?

— Я не…

— Сережа, пристрелю!

Акимов сдался:

— С Цукером.

— Этого еще не хватало, – пробормотал капитан, – но Цукер жив-здоров, так?

— Да, побывали у него Остапчук с муровским. Саныч говорит: в целости. Голова на месте, фингалов нет.

— Это уже что-то. Из-за чего ссора вышла, Ольга не говорила?

— Она ничего никогда не говорит.

— Не преувеличивай, дорогой. В обиде любая женщина болтает, даже такая молчунья.

— Нет, – повторил Акимов.

— Понятно, – вздохнул капитан, попрощался и пошел в сторону училища. Вопрос о том, что Пожарский делал в квартире человека из Моссовета, распределяющего жилье, надо было адресовать не ему, а Казанцеву.

До училища было недалеко, но у Сорокина снова сердце расшалилось, то и дело начиналась одышка, приходилось останавливаться, переводить дух.

Вокруг училища было пусто, у подъезда тоже никого. Муровских не видно. Но два окна были освещены: одно – Асеевское, второе – директорское.

Сначала Николай Николаевич постучался в окно к Асеевой. Она выглянула, приоткрыла форточку и спросила:

— Что?

— Раиса, отвори, будь другом.

Она впустила его, ни о чем не спросила, резко развернулась и зашагала обратно в свой кабинет. Сорокин пошел следом – лестница на этаж, где обитал директор, была в той же стороне. Однако Асеева почему-то повернулась и рыкнула через плечо:

— Что вам надо?

— Я к Ильичу шел, – ответил Сорокин, – но вижу, что у тебя что-то не так.

— «Что-то»?! – взвилась Асеева. – Ты это называешь «чем-то»?! Так поступить!..

— Подожди.

Николай Николаевич ухватил ее под локоток и увлек в ее же комнату и сразу удивился – странная картина: окна снова без занавесок, стол, на котором всегда было все для приветственных чаепитий, – пуст. На койке – свернутый матрас. Явно в спешке увязанные вещи выстроены в шеренгу с нервной, гневной аккуратностью.